Неточные совпадения
— Теперь уж недалеко, — заметил Николай Петрович, —
вот стоит только на
эту горку подняться, и дом будет виден. Мы заживем с тобой на славу, Аркаша; ты мне помогать будешь по хозяйству, если только
это тебе не наскучит. Нам надобно теперь тесно сойтись друг с другом, узнать друг друга хорошенько, не правда ли?
— Да,
вот что! По старой, значит, памяти. Пленять-то здесь, жаль, некого. Я все смотрел: этакие у него удивительные воротнички, точно каменные, и подбородок так аккуратно выбрит. Аркадий Николаич, ведь
это смешно?
— Так-с, так-с.
Вот как вы изволите шутить.
Это вы все, стало быть, отвергаете? Положим. Значит, вы верите в одну науку?
—
Это точно, — подтвердила Фенечка. —
Вот и Митя, к иному ни за что на руки не пойдет.
— Эге-ге! — спокойно проговорил Базаров. —
Вот мы какие великодушные! Ты придаешь еще значение браку; я
этого от тебя не ожидал.
— Да, — заметил Николай Петрович, — он самолюбив. Но без
этого, видно, нельзя; только
вот чего я в толк не возьму. Кажется, я все делаю, чтобы не отстать от века: крестьян устроил, ферму завел, так что даже меня во всей губернии красным величают; читаю, учусь, вообще стараюсь стать в уровень с современными требованиями, — а они говорят, что песенка моя спета. Да что, брат, я сам начинаю думать, что она точно спета.
— Позвольте, Павел Петрович, — промолвил Базаров, — вы
вот уважаете себя и сидите сложа руки; какая ж от
этого польза для bien public? Вы бы не уважали себя и то же бы делали.
— Ну,
вот он взялся меня проводить… Слава богу, я свободна, у меня нет детей… Что
это я сказала: слава богу!Впрочем,
это все равно.
— А
вот и завтрак! Хотите закусить? Виктор, откупорьте бутылку;
это по вашей части.
— Нет, зачем говорить о любви, — промолвил Базаров, — а
вот вы упомянули об Одинцовой… Так, кажется, вы ее назвали? Кто
эта барыня?
— Благодарствуйте, что сдержали слово, — начала она, — погостите у меня: здесь, право, недурно. Я вас познакомлю с моей сестрою, она хорошо играет на фортепьяно. Вам, мсьё Базаров,
это все равно; но вы, мсьё Кирсанов, кажется, любите музыку; кроме сестры, у меня живет старушка тетка, да сосед один иногда наезжает в карты играть:
вот и все наше общество. А теперь сядем.
— Да,
эта смугленькая.
Это вот свежо, и нетронуто, и пугливо, и молчаливо, и все что хочешь.
Вот кем можно заняться. Из
этой еще что вздумаешь, то и сделаешь; а та — тертый калач.
— Мы говорили с вами, кажется, о счастии. Я вам рассказывала о самой себе. Кстати
вот, я упомянула слово «счастие». Скажите, отчего, даже когда мы наслаждаемся, например, музыкой, хорошим вечером, разговором с симпатическими людьми, отчего все
это кажется скорее намеком на какое-то безмерное, где-то существующее счастие, чем действительным счастием, то есть таким, которым мы сами обладаем? Отчего
это? Иль вы, может быть, ничего подобного не ощущаете?
— Двадцать пять. Да
вот спроси у
этого мудреца. Он указал на сидевшего на козлах мужика, Федотова работника.
— Ну да, конечно,
это все в натуре вещей, — промолвил Василий Иваныч, — только лучше уж в комнату пойдем. С Евгением
вот гость приехал. Извините, — прибавил он, обращаясь к Аркадию, и шаркнул слегка ногой, — вы понимаете, женская слабость; ну, и сердце матери…
— А я думаю: я
вот лежу здесь под стогом… Узенькое местечко, которое я занимаю, до того крохотно в сравнении с остальным пространством, где меня нет и где дела до меня нет; и часть времени, которую мне удастся прожить, так ничтожна перед вечностию, где меня не было и не будет… А в
этом атоме, в
этой математической точке кровь обращается, мозг работает, чего-то хочет тоже… Что за безобразие! Что за пустяки!
— Кто говорит! Значительное хоть и ложно бывает, да сладко, но и с незначительным помириться можно… а
вот дрязги, дрязги…
это беда.
— А
вот что; сказать, например, что просвещение полезно,
это общее место; а сказать, что просвещение вредно,
это противоположное общее место. Оно как будто щеголеватее, а в сущности одно и то же.
Да
вот, например, ты сегодня сказал, проходя мимо избы нашего старосты Филиппа, — она такая славная, белая, —
вот, сказал ты, Россия тогда достигнет совершенства, когда у последнего мужика будет такое же помещение, и всякий из нас должен
этому способствовать…
— А!
вот вы куда забрались! — раздался в
это мгновение голос Василия Ивановича, и старый штаб-лекарь предстал перед молодыми людьми, облеченный в домоделанный полотняный пиджак и с соломенною, тоже домоделанною, шляпой на голове. — Я вас искал, искал… Но вы отличное выбрали место и прекрасному предаетесь занятию. Лежа на «земле», глядеть в «небо»… Знаете ли — в
этом есть какое-то особенное значение!
— Я был наперед уверен, — промолвил он, — что ты выше всяких предрассудков. На что
вот я — старик, шестьдесят второй год живу, а и я их не имею. (Василий Иванович не смел сознаться, что он сам пожелал молебна… Набожен он был не менее своей жены.) А отцу Алексею очень хотелось с тобой познакомиться. Он тебе понравится, ты увидишь… Он и в карточки не прочь поиграть и даже… но
это между нами… трубочку курит.
— Как тебе не стыдно, Евгений… Что было, то прошло. Ну да, я готов
вот перед ними признаться, имел я
эту страсть в молодости — точно; да и поплатился же я за нее! Однако, как жарко. Позвольте подсесть к вам. Ведь я не мешаю?
— А
вот извольте выслушать. В начале вашего пребывания в доме моего брата, когда я еще не отказывал себе в удовольствии беседовать с вами, мне случалось слышать ваши суждения о многих предметах; но, сколько мне помнится, ни между нами, ни в моем присутствии речь никогда не заходила о поединках, о дуэли вообще. Позвольте узнать, какое ваше мнение об
этом предмете?
—
Вот мое мнение, — сказал он. — С теоретической точки зрения дуэль — нелепость; ну, а с практической точки зрения —
это дело другое.
—
Вот с
этим я не совсем согласен, — промолвил Базаров. — Немножко на французский роман сбивается, неправдоподобно что-то.
— Ну, накинем еще два шага. — Базаров провел носком сапога черту по земле. —
Вот и барьер. А кстати: на сколько шагов каждому из нас от барьера отойти?
Это тоже важный вопрос. Вчера об
этом не было дискуссии.
—
Вот новость! Обморок! С чего бы! — невольно воскликнул Базаров, опуская Павла Петровича на траву. — Посмотрим, что за штука? — Он вынул платок, отер кровь, пощупал вокруг раны… — Кость цела, — бормотал он сквозь зубы, — пуля прошла неглубоко насквозь, один мускул, vastus externus, задет. Хоть пляши через три недели!.. А обморок! Ох, уж
эти мне нервные люди! Вишь, кожа-то какая тонкая.
— Не нужно…
это был минутный vertige… [Головокружение (фр.).] Помогите мне сесть…
вот так…
Эту царапину стоит только чем-нибудь прихватить, и я дойду домой пешком, а не то можно дрожки за мной прислать. Дуэль, если вам угодно, не возобновляется. Вы поступили благородно… сегодня, сегодня — заметьте.
— А ты полагал, у меня вода в жилах? Но мне
это кровопускание даже полезно. Не правда ли, доктор? Помоги мне сесть на дрожки и не предавайся меланхолии. Завтра я буду здоров.
Вот так; прекрасно. Трогай, кучер.
— Мало ли на кого! Да
вот хоть бы на
этого господина, что отсюда уехал.
—
Этого нельзя хотеть…
Вот ваш приятель
этого и не хочет, а в нем
это есть.
Ну-с,
вот я и отправился к «отцам», — так заключил Базаров, — и на дороге завернул сюда… чтобы все
это передать, сказал бы я, если б я не почитал бесполезную ложь — глупостью.
— Вы знаете, что не
это было причиною нашей размолвки. Но как бы то ни было, мы не нуждались друг в друге,
вот главное; в нас слишком много было… как бы
это сказать… однородного. Мы
это не сразу поняли. Напротив, Аркадий…
— Вы думаете? — промолвила она. — Что ж? я не вижу препятствий… Я рада за Катю… и за Аркадия Николаича. Разумеется, я подожду ответа отца. Я его самого к нему пошлю. Но
вот и выходит, что я была права вчера, когда я говорила вам, что мы оба уже старые люди… Как
это я ничего не видала?
Это меня удивляет!
«Енюша меня сокрушает, — жаловался он втихомолку жене, — он не то что недоволен или сердит,
это бы еще ничего; он огорчен, он грустен —
вот что ужасно.
—
Вот тут, на пальце. Я сегодня ездил в деревню, знаешь — откуда тифозного мужика привозили. Они почему-то вскрывать его собирались, а я давно в
этом не упражнялся.
— Спасибо, — усиленно заговорил он, — я
этого не ожидал.
Это доброе дело.
Вот мы еще раз и увиделись, как вы обещали.
— Эх, Анна Сергеевна, станемте говорить правду. Со мной кончено. Попал под колесо. И выходит, что нечего было думать о будущем. Старая шутка смерть, а каждому внове. До сих пор не трушу… а там придет беспамятство, и фюить!(Он слабо махнул рукой.) Ну, что ж мне вам сказать… я любил вас!
это и прежде не имело никакого смысла, а теперь подавно. Любовь — форма, а моя собственная форма уже разлагается. Скажу я лучше, что какая вы славная! И теперь
вот вы стоите, такая красивая…
— Меня вы забудете, — начал он опять, — мертвый живому не товарищ. Отец вам будет говорить, что
вот, мол, какого человека Россия теряет…
Это чепуха; но не разуверяйте старика. Чем бы дитя ни тешилось… вы знаете. И мать приласкайте. Ведь таких людей, как они, в вашем большом свете днем с огнем не сыскать… Я нужен России… Нет, видно, не нужен. Да и кто нужен? Сапожник нужен, портной нужен, мясник… мясо продает… мясник… постойте, я путаюсь… Тут есть лес…
Неточные совпадения
Бобчинский. Сначала вы сказали, а потом и я сказал. «Э! — сказали мы с Петром Ивановичем. — А с какой стати сидеть ему здесь, когда дорога ему лежит в Саратовскую губернию?» Да-с. А
вот он-то и есть
этот чиновник.
Анна Андреевна. После?
Вот новости — после! Я не хочу после… Мне только одно слово: что он, полковник? А? (С пренебрежением.)Уехал! Я тебе вспомню
это! А все
эта: «Маменька, маменька, погодите, зашпилю сзади косынку; я сейчас».
Вот тебе и сейчас!
Вот тебе ничего и не узнали! А все проклятое кокетство; услышала, что почтмейстер здесь, и давай пред зеркалом жеманиться: и с той стороны, и с
этой стороны подойдет. Воображает, что он за ней волочится, а он просто тебе делает гримасу, когда ты отвернешься.
Городничий. Я здесь напишу. (Пишет и в то же время говорит про себя.)А
вот посмотрим, как пойдет дело после фриштика да бутылки толстобрюшки! Да есть у нас губернская мадера: неказиста на вид, а слона повалит с ног. Только бы мне узнать, что он такое и в какой мере нужно его опасаться. (Написавши, отдает Добчинскому, который подходит к двери, но в
это время дверь обрывается и подслушивавший с другой стороны Бобчинский летит вместе с нею на сцену. Все издают восклицания. Бобчинский подымается.)
Хлестаков. Возьмите, возьмите;
это порядочная сигарка. Конечно, не то, что в Петербурге. Там, батюшка, я куривал сигарочки по двадцати пяти рублей сотенка, просто ручки потом себе поцелуешь, как выкуришь.
Вот огонь, закурите. (Подает ему свечу.)
Купцы. Ей-ей! А попробуй прекословить, наведет к тебе в дом целый полк на постой. А если что, велит запереть двери. «Я тебя, — говорит, — не буду, — говорит, — подвергать телесному наказанию или пыткой пытать —
это, говорит, запрещено законом, а
вот ты у меня, любезный, поешь селедки!»