Неточные совпадения
Я
жил тогда (зимою 1835 года)
в Москве, у тетушки, родной сестры покойной матушки.
Он
жил у своей матери, довольно богатой женщины, статской советницы,
в отдельном флигельке, на полной свободе, так же как я у тетушки.
Мать, братья, сестры, тетки, дядья — все его обожали, он
жил с ними со всеми
в ладах необыкновенных и пользовался репутацией образцового родственника.
Жил он
в деревянном доме с большим двором и садом,
в Кривом переулке возле Пречистенского бульвара.
— И почему вы полагаете, — закричал он, весь еще багровый от кашля, — что мы желаем завербовать вас
в наш лагерь? (Он выговорил Lager по-немецки.) Нисколько нам это не нужно, бардзо дзенкуем! [Премного благодарны! (польск.).] Вольному воля, спасенному спасение! А что касательно двух поколений, то это точно: нам, старикам, с вами, молодыми,
жить трудно, очень трудно! Наши понятия ни
в чем не согласны: ни
в художестве, ни
в жизни, ни даже
в морали. Не правда ли, Сусанна Ивановна?
— Вот, подите вы, ха-ха-ха! Кажется, не первый десяток
живем мы с этою барышней, а никогда она не может понять, когда я шутку шучу и когда говорю
в суриозе! Да и вы, почтеннейший, кажется, недоумеваете… Ха-ха-ха! Значит, вы еще старика Ратча не знаете!
Я только что начинал
жить тогда: не испытал ни страсти, ни скорби и редко бывал свидетелем того, как выражаются
в других те сильные чувства…
Я
живу в Тамбовской губернии, у одного богатого помещика, Ивана Матвеича Колтовского,
в его деревенском доме,
в небольшой комнате второго этажа.
Он
жил в Париже до революции, помнил Марию-Антуанетту, получил приглашение к ней
в Трианон; видел и Мирабо, который, по его словам, носил очень большие пуговицы — «exagere en tout» [«Преувеличивая во всем» (фр.).] — и был вообще человек дурного тона — «en depit de sa naissance!» [«Вопреки своему происхождению!» (фр.).]
Он был очень
жив и развязен во всех движениях и речах; но высокомерия или дерзости, столичного презрительного тона
в нем и следа не было, и ничего военного, гвардейского…
— Разрыв! разрыв там этих покровов… оболочки… Вы знаете… покровов! — заговорил г. Ратч, как только запер дверь. — Такое несчастие! Еще вчера вечером нельзя было ничего заметить, и вдруг: р-р-р-раз! трах! пополам! и конец! Вот уже точно: «Heute roth, morgen todt!» [«Нынче
жив, завтра мертв!» (нем.).] Правда, это должно было ожидать: я это всегда ожидал, мне
в Тамбове полковой доктор Галимбовский, Викентий Казимирович… Вы, наверное, слыхали о нем… отличнейший практик, специалист!
Отсутствие женского пола (ибо не было возможности причислить к нему двух теток Элеоноры Карповны, сестер колбасника, да еще какую-то кривобокую девицу
в синих очках на синем носе), отсутствие приятельниц и подруг меня сперва поразило; но, поразмыслив, я сообразил, что Сусанна, с ее нравом, воспитанием, с ее воспоминаниями, не могла иметь подруг
в той среде, где она
жила.
Если он еще
жив и не женат, то, вероятно, и доселе не изменился: точит и клеит, и гимнастикой занимается, и сердца пожирает по-прежнему, и Наполеона
в лазоревом мундире рисует
в альбомы приятельниц.
Она устремила глаза на озеро, на даль и задумалась так тихо, так глубоко, как будто заснула. Она хотела уловить, о чем она думает, что чувствует, и не могла. Мысли неслись так ровно, как волны, кровь струилась так плавно
в жилах. Она испытывала счастье и не могла определить, где границы, что оно такое. Она думала, отчего ей так тихо, мирно, ненарушимо-хорошо, отчего ей покойно, между тем…
Неточные совпадения
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще
в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово //
В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он
живет // Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
Служив отлично-благородно, // Долгами
жил его отец, // Давал три бала ежегодно // И промотался наконец. // Судьба Евгения хранила: // Сперва Madame за ним ходила, // Потом Monsieur ее сменил; // Ребенок был резов, но мил. // Monsieur l’Abbé, француз убогой, // Чтоб не измучилось дитя, // Учил его всему шутя, // Не докучал моралью строгой, // Слегка за шалости бранил // И
в Летний сад гулять водил.
А что ж Онегин? Кстати, братья! // Терпенья вашего прошу: // Его вседневные занятья // Я вам подробно опишу. // Онегин
жил анахоретом; //
В седьмом часу вставал он летом // И отправлялся налегке // К бегущей под горой реке; // Певцу Гюльнары подражая, // Сей Геллеспонт переплывал, // Потом свой кофе выпивал, // Плохой журнал перебирая, // И одевался…
«Княжна, mon ange!» — «Pachette!» — «—Алина»! — // «Кто б мог подумать? Как давно! // Надолго ль? Милая! Кузина! // Садись — как это мудрено! // Ей-богу, сцена из романа…» — // «А это дочь моя, Татьяна». — // «Ах, Таня! подойди ко мне — // Как будто брежу я во сне… // Кузина, помнишь Грандисона?» // «Как, Грандисон?.. а, Грандисон! // Да, помню, помню. Где же он?» — // «
В Москве,
живет у Симеона; // Меня
в сочельник навестил; // Недавно сына он женил.
И вы, читатель благосклонный, //
В своей коляске выписной // Оставьте град неугомонный, // Где веселились вы зимой; // С моею музой своенравной // Пойдемте слушать шум дубравный // Над безыменною рекой //
В деревне, где Евгений мой, // Отшельник праздный и унылый, // Еще недавно
жил зимой //
В соседстве Тани молодой, // Моей мечтательницы милой, // Но где его теперь уж нет… // Где грустный он оставил след.