Неточные совпадения
—
Меня больше всего поражает в муравьях, жуках и
других господах насекомых их удивительная серьезность; бегают взад и вперед с такими важными физиономиями, точно и их жизнь что-то значит!
— Совсем с ума сошел старец. Сидит по целым дням у своей Августины Христиановны, скучает страшно, а сидит. Глазеют
друг на
друга, так глупо… Даже противно смотреть. Вот поди ты! Каким семейством Бог благословил этого человека: нет, подай ему Августину Христиановну!
Я ничего не знаю гнуснее ее утиной физиономии! На днях
я вылепил ее карикатуру, в дантовском вкусе. Очень вышло недурно.
Я тебе покажу.
Сильнее ли сознаем мы перед нею, перед ее лицом, всю нашу неполноту, нашу неясность, или же нам мало того удовлетворения, каким она довольствуется, а
другого, то есть
я хочу сказать, того, чего нам нужно, у нее нет?
— Да вот, например, мы с тобой, как ты говоришь, молоды, мы хорошие люди, положим; каждый из нас желает для себя счастья… Но такое ли это слово «счастье», которое соединило, воспламенило бы нас обоих, заставило бы нас подать
друг другу руки? Не эгоистическое ли,
я хочу сказать, не разъединяющее ли это слово?
— Конечно, — перебил ее Шубин, — она хорошенькая, очень хорошенькая;
я уверен, что всякий прохожий, взглянув на нее, непременно должен подумать: вот бы с кем отлично… польку протанцевать;
я также уверен, что она это знает и что это ей приятно… К чему же эти стыдливые ужимки, эта скромность? Ну, да вам известно, что
я хочу сказать, — прибавил он сквозь зубы. — Впрочем, вы теперь
другим заняты.
— А, вот как? — начал он нервным голосом. —
Я понимаю ваш намек; вы
меня отсылаете к ней, Елена Николаевна.
Другими словами,
я здесь лишний?
— Вы хотите сказать, — продолжал запальчиво Шубин, — что
я не стою
другого общества, что
я ей под пару, что
я так же пуст, и вздорен, и мелок, как эта сладковатая немочка? Не так ли-с?
— Да, — с принужденною небрежностию продолжал Шубин. — Это тебя удивляет? Скажу тебе более. До нынешнего вечера
я мог надеяться, что и она со временем
меня полюбит. Но сегодня
я убедился, что
мне надеяться нечего. Она полюбила
другого.
Вам известны мои отношения и мои правила, незначительность самой суммы и
другие обстоятельства; наконец есть семейные тайны, которые должно уважать, и семейное спокойствие есть такая святыня, которую одни êtres sans coeur, [Существа без сердца (фр.).] к которым
я не имею причины вас причислить, отвергают!
— Тут-то их и доверять
другому, — подхватил Шубин. — Но
я вам скажу, в чем дело. Вы дурного мнения обо
мне.
— А! — промолвил Шубин. — Ну и прекрасно. Ступайте,
друг мой Андрей Петрович, прикройте шляпой вашу мудрую голову, и пойдемте куда глаза глядят. Наши глаза молодые — глядят далеко.
Я знаю трактирчик прескверненький, где нам дадут обедишко препакостный; а нам будет очень весело. Пойдемте.
«Но, — думала она, — он сегодня говорил очень мало,
я сама виновата;
я не расспрашивала его; подождем до
другого раза… а глаза у него выразительные, честные глаза».
— Это
другое дело! Для них он герой; а, признаться сказать,
я себе героев иначе представляю: герой не должен уметь говорить: герой мычит, как бык; зато двинет рогом — стены валятся. И он сам не должен знать, зачем он двигает, а двигает. Впрочем, может быть, в наши времена требуются герои
другого калибра.
— Так; но зато на
другой день и было сражение. А вы все-таки дайте
мне знать, когда он вернется, — прибавила Елена и попыталась переменить разговор, но разговор не клеился.
— Извините
меня.
Я не могу говорить об этом хладнокровно. Но вы сейчас спрашивали
меня, люблю ли
я свою родину? Что же
другое можно любить на земле? Что одно неизменно, что выше всех сомнений, чему нельзя не верить после Бога? И когда эта родина нуждается в тебе… Заметьте: последний мужик, последний нищий в Болгарии и
я — мы желаем одного и того же. У всех у нас одна цель. Поймите, какую это дает уверенность и крепость!
Между тем partie de plaisir чуть не расстроилась: Николай Артемьевич прибыл из Москвы в кислом и недоброжелательном, фрондерском, расположении духа (он все еще дулся на Августину Христиановну) и, узнав в чем дело, решительно объявил, что он не поедет; что скакать из Кунцова в Москву, а из Москвы в Царицыно, а из Царицына опять в Москву, а из Москвы опять в Кунцово — нелепость, — и наконец, прибавил он, пусть
мне сперва докажут, что на одном пункте земного шара может быть веселее, чем на
другом пункте, тогда
я поеду.
Поверьте, в
другое время
я в особенности был бы очень рад сблизиться с вами, ибо замечаю в вас такое феноменальное развитие мускулов biceps, tpiceps и deltoideus, что, как ваятель, почел бы за истинное счастие иметь вас своим натурщиком; но на сей раз оставьте нас в покое.
…
Я все еще робею с господином Инсаровым. Не знаю, отчего;
я, кажется, не молоденькая, а он такой простой и добрый. Иногда у него очень серьезное лицо. Ему, должно быть, не до нас.
Я это чувствую, и
мне как будто совестно отнимать у него время. Андрей Петрович —
другое дело.
Я с ним готова болтать хоть целый день. Но и он
мне все говорит об Инсарове. И какие страшные подробности!
Я его видела сегодня ночью с кинжалом в руке. И будто он
мне говорит: «
Я тебя убью и себя убью». Какие глупости!
…
Я не знаю, что со
мною сегодня; голова моя путается,
я готова упасть на колени и просить и умолять пощады. Не знаю, кто и как, но
меня как будто убивают, и внутренно
я кричу и возмущаюсь;
я плачу и не могу молчать… Боже мой! Боже мой! Укроти во
мне эти порывы! Ты один это можешь, все
другое бессильно: ни мои ничтожные милостыни, ни занятия, ничего, ничего, ничего
мне помочь не может. Пошла бы куда-нибудь в служанки, право:
мне было бы легче.
Этот не лжет; это первый человек, которого
я встречаю, который не лжет: все
другие лгут, все лжет.
Я должен быть доволен — они любят
друг друга, и
я им помог…
—
Я не хочу знать, — с испугом перебила его Елена, — зачем вы едете… Видно, так нужно. Видно, нам должно расстаться. Вы без причины не захотели бы огорчить ваших
друзей. Но разве так расстаются
друзья? Ведь мы
друзья с вами, не правда ли?
—
Я именно оттого и уезжаю, что мы не
друзья. Не заставляйте
меня сказать то, что
я не хочу сказать, что
я не скажу.
— Что ж ты не ляжешь? — промолвила Анна Васильевна, которая вечером сама всегда дремала и оттого охотно посылала спать
других. — Простись со
мной да ступай с Богом. Андрей Петрович извинит.
— Что-нибудь надобно ж делать, — ответил тот. — Одно не везет, надо пробовать
другое. Впрочем,
я, как корсиканец, занимаюсь больше вендеттой, нежели чистым искусством. Trema, Bisanzia! [Трепещи, Византия! (ит.)]
— Пробовал, ей-Богу, — возразил Шубин и вдруг осклабился и просветлел, — да невкусно, брат, в горло не лезет, и голова потом, как барабан. Сам великий Лущихин — Харлампий Лущихин, первая московская, а по
другим, великороссийская воронка, объявил, что из
меня проку не будет.
Мне, по его словам, бутылка ничего не говорит.
Вы, надеюсь, отдадите
мне справедливость, что
я не принадлежу к числу тех pères de comédie, [Отцов из комедии (фр.).] которые бредят одними чинами; но вы сами
мне говорили, что Елене Николаевне нравятся дельные, положительные люди: Егор Андреевич первый по своей части делец; теперь, с
другой стороны, дочь моя имеет слабость к великодушным поступкам: так знайте, что Егор Андреевич, как только достиг возможности, вы понимаете
меня, возможности безбедно существовать своим жалованьем, тотчас отказался в пользу своих братьев от ежегодной суммы, которую назначал ему отец.
Шубин подошел ко
мне после стола и сказал: «Вот этот и некто
другой (он твоего имени произнести не может) — оба практические люди, а посмотрите, какая разница: там настоящий, живой, жизнью данный идеал; а здесь даже не чувство долга, а просто служебная честность и дельность без содержания».
На
другое утро Инсаров получил по городской почте коротенькую записку. «Жди
меня, — писала ему Елена, — и вели всем отказывать. А.П. не придет».
«Теперь три четверти двенадцатого, — сказал он самому себе, — раньше двенадцати она никак прийти не может, буду думать о чем-нибудь
другом в течение четверти часа, а то
я не вынесу.
— Эта мысль
мне в голову приходила, Дмитрий. Но
я подумала: за что же
я буду наказана? Какой долг
я преступила, против чего согрешила
я? Может быть, совесть у
меня не такая, как у
других, но она молчала; или, может быть,
я против тебя виновата?
Я тебе помешаю,
я остановлю тебя…
— Да, Дмитрий, мы пойдем вместе,
я пойду за тобой… Это мой долг.
Я тебя люблю…
Другого долга
я не знаю.
— Это бескорыстие, — повторил, возвысив голос, Николай Артемьевич, — это удивительно.
Мне говорят, на свете есть миллион
других женщин; а
я скажу: покажите
мне этот миллион; покажите
мне этот миллион, говорю
я: ces femmes — qu'on me les montre! [Пусть
мне покажут этих женщин! (фр.)] И не пишет, вот что убийственно!
— Тесть!.. Какой
я к черту тесть? Vous rêvez, mon cher. [Вы бредите, дорогой (фр.).] Конечно, всякая
другая девушка обрадовалась бы такому жениху. Посудите сами: человек бойкий, умный, сам собою в люди вышел, в двух губерниях лямку тер…
—
Я хотел сказать, — начал он, как только лакей вышел, — что
я ничего в этом доме не значу. Вот и все. Потому, в наше время все судят по наружности: иной человек и пуст и глуп, да важно себя держит, — его уважают; а
другой, может быть, обладает талантами, которые могли бы… могли бы принести великую пользу, но по скромности…
— Нет, Николай Артемьевич,
мне нужно завтра работать. До
другого раза. — И он вышел.
Какую вы пользу извлекли из всех этих попечений, этих издержек — это
другой вопрос; но
я имел право думать… мы с Анной Васильевной имели право думать, что вы по крайней мере свято сохраните те правила нравственности, которые… которые мы вам, как нашей единственной дочери… que nous vous avons inculques, которые мы вам внушили.
— Хочешь? — продолжала Елена, — покатаемся по Canal Grande. [Большому каналу (ит.).] Ведь мы, с тех пор как здесь, хорошенько не видели Венеции. А вечером поедем в театр: у
меня есть два билета на ложу. Говорят, новую оперу дают. Хочешь, мы нынешний день отдадим
друг другу, позабудем о политике, о войне, обо всем, будем знать только одно: что мы живем, дышим, думаем вместе, что мы соединены навсегда… Хочешь?
Но уже
мне нет
другой родины, кроме родины Д. Там готовится восстание, собираются на войну;
я пойду в сестры милосердия; буду ходить за больными, ранеными.