Неточные совпадения
Я с ним согласился, и мы легли
спать.
— Да плохо что-то клюет, — заговорил Туман, — жарко больно; рыба-то вся под кусты забилась,
спит… Надень-ко червяка, Степа. (Степушка достал червяка, положил на ладонь, хлопнул по нем раза два, надел на крючок, поплевал и подал Туману.) Спасибо, Степа… А вы, батюшка, — продолжал он, обращаясь ко
мне, — охотиться изволите?
Гляжу: горничная
спит, рот раскрыла и храпит даже, бестия! а больная лицом ко
мне лежит и руки разметала, бедняжка!
— Если
я буду знать наверное, что
я умереть должна…
я вам тогда все скажу, все!» — «Александра Андреевна, помилуйте!» — «Послушайте, ведь
я не
спала нисколько,
я давно на вас гляжу… ради Бога…
я вам верю, вы человек добрый, вы честный человек, заклинаю вас всем, что есть святого на свете, — скажите
мне правду!
«Вот если бы
я знала, что
я в живых останусь и опять в порядочные барышни
попаду,
мне бы стыдно было, точно стыдно… а то что?» — «Да кто вам сказал, что вы умрете?» — «Э, нет, полно, ты
меня не обманешь, ты лгать не умеешь, посмотри на себя».
— Эх! — сказал он, — давайте-ка о чем-нибудь другом говорить или не хотите ли в преферансик по маленькой? Нашему брату, знаете ли, не след таким возвышенным чувствованиям предаваться. Наш брат думай об одном: как бы дети не пищали да жена не бранилась. Ведь
я с тех пор в законный, как говорится, брак вступить успел… Как же… Купеческую дочь взял: семь тысяч приданого. Зовут ее Акулиной; Трифону-то под стать. Баба, должен
я вам сказать, злая, да благо
спит целый день… А что ж преферанс?
С отчаяньем ударил бедняк по клавишам, словно по барабану, заиграл как
попало… «
Я так и думал, — рассказывал он потом, — что мой спаситель схватит
меня за ворот и выбросит вон из дому». Но, к крайнему изумлению невольного импровизатора, помещик, погодя немного, одобрительно потрепал его по плечу. «Хорошо, хорошо, — промолвил он, — вижу, что знаешь; поди теперь отдохни».
— Ездил и с собаками, да убился: с лошадью
упал и лошадь зашиб. Старый-то барин у нас был престрогий; велел
меня выпороть да в ученье отдать в Москву, к сапожнику.
Я остановился в недоумении, оглянулся… «Эге! — подумал
я, — да это
я совсем не туда
попал:
я слишком забрал вправо», — и, сам дивясь своей ошибке, проворно спустился с холма.
Слабое забытье
напало на
меня; оно перешло в дремоту.
Они все
спали как убитые вокруг тлеющего костра; один Павел приподнялся до половины и пристально поглядел на
меня.
Я, к сожалению, должен прибавить, что в том же году Павла не стало. Он не утонул: он убился,
упав с лошади. Жаль, славный был парень!
Я ударил; он перевернулся на воздухе и
упал.
Когда же
я отправился далее, он подошел к месту, где
упала убитая птица, нагнулся к траве, на которую брызнуло несколько капель крови, покачал головой, пугливо взглянул на
меня…
Видя, что все мои усилия заставить его опять разговориться оставались тщетными,
я отправился на ссечки. Притом же и жара немного
спала; но неудача, или, как говорят у нас, незадача моя, продолжалась, и
я с одним коростелем и с новой осью вернулся в выселки. Уже подъезжая ко двору, Касьян вдруг обернулся ко
мне.
— Известно, доволен. В контору-то у нас не всякий
попадает. Мне-то, признаться, сам Бог велел: у
меня дядюшка дворецким служит.
Я узнал только, что он некогда был кучером у старой бездетной барыни, бежал со вверенной ему тройкой лошадей, пропадал целый год и, должно быть, убедившись на деле в невыгодах и бедствиях бродячей жизни, вернулся сам, но уже хромой, бросился в ноги своей госпоже и, в течение нескольких лет примерным поведеньем загладив свое преступленье, понемногу вошел к ней в милость, заслужил, наконец, ее полную доверенность,
попал в приказчики, а по смерти барыни, неизвестно каким образом, оказался отпущенным на волю, приписался в мещане, начал снимать у соседей бакши, разбогател и живет теперь припеваючи.
— А не знаю; как там придется. Признаться вам, боюсь
я службы: как раз под ответственность
попадешь. Жил все в деревне; привык, знаете… да уж делать нечего… нужда! Ох, уж эта
мне нужда!
Прошло несколько мгновений… Она притихла, подняла голову, вскочила, оглянулась и всплеснула руками; хотела было бежать за ним, но ноги у ней подкосились — она
упала на колени…
Я не выдержал и бросился к ней; но едва успела она вглядеться в
меня, как откуда взялись силы — она с слабым криком поднялась и исчезла за деревьями, оставив разбросанные цветы на земле.
— Однако, — прибавил он, подумав немного, —
я, кажется, обещал вам рассказать, каким образом
я женился. Слушайте же. Во-первых, доложу вам, что жены моей уже более на свете не имеется, во-вторых… а во-вторых,
я вижу, что
мне придется рассказать вам мою молодость, а то вы ничего не поймете… Ведь вам не хочется
спать?
В университете
я не пошел другой дорогой:
я тотчас
попал в кружок.
Вот и тут
я оказался вздорным человеком;
мне бы преспокойно переждать эту
напасть, вот как выжидают конца крапивной лихорадки, и те же снисходительные люди снова раскрыли бы
мне свои объятия, те же дамы снова улыбнулись бы на мои речи…
Я глядел тогда на зарю, на деревья, на зеленые мелкие листья, уже потемневшие, но еще резко отделявшиеся от розового неба; в гостиной, за фортепьянами, сидела Софья и беспрестанно наигрывала какую-нибудь любимую, страстно задумчивую фразу из Бетховена; злая старуха мирно похрапывала, сидя на диване; в столовой, залитой потоком алого света, Вера хлопотала за чаем; самовар затейливо шипел, словно чему-то радовался; с веселым треском ломались крендельки, ложечки звонко стучали по чашкам; канарейка, немилосердно трещавшая целый день, внезапно утихала и только изредка чирикала, как будто о чем-то спрашивала; из прозрачного, легкого облачка мимоходом
падали редкие капли…
Завеса
спала с глаз моих:
я увидел ясно, яснее, чем лицо свое в зеркале, какой
я был пустой, ничтожный и ненужный, неоригинальный человек!
— Тс… тс… — прошептал он и, словно извиняясь и кланяясь в направлении кантагрюхинского голоса, почтительно промолвил: — Слушаю-с, слушаю-с, извините-с… Ему позволительно
спать, ему следует
спать, — продолжал он снова шепотом, — ему должно набраться новых сил, ну хоть бы для того, чтоб с тем же удовольствием покушать завтра. Мы не имеем права его беспокоить. Притом же
я, кажется, вам все сказал, что хотел; вероятно, и вам хочется
спать. Желаю вам доброй ночи.
— А беда такая стряслась! Да вы не побрезгуйте, барин, не погнушайтесь несчастием моим, — сядьте вон на кадушечку, поближе, а то вам
меня не слышно будет… вишь
я какая голосистая стала!.. Ну, уж и рада же
я, что увидала вас! Как это вы в Алексеевку
попали?
Спать-то
я не всегда могу.
Хоть и больших болей у
меня нет, а ноет у
меня там, в самом нутре, и в костях тоже; не дает
спать как следует.
— Вот вы, барин, спрашивали
меня, — заговорила опять Лукерья, —
сплю ли
я?
Сплю я точно редко, но всякий раз сны вижу, хорошие сны!
«Решенное дело! — подумал
я. — Съезжу сам; а
спать можно и в дороге — благо тарантас покойный».
—
Я вижу, что в реке. Да мы этак сейчас потонем. Так-то ты вброд переезжаешь? А? Да ты
спишь, Филофей! Отвечай же!
«Что, — пришло
мне в голову, — скажет теперь Филофей: а ведь
я был прав! или что-нибудь в этом роде?» Но он ничего не сказал. Потому и
я не почел за нужное упрекнуть его в неосторожности и, уложившись
спать на сене, опять попытался заснуть.
Вдруг раздалось резкое гиканье, тройка перед нами словно взвилась, понеслась и, доскакав до мостика, разом остановилась как вкопанная немного сбоку дороги. Сердце во
мне так и
упало.
Неточные совпадения
Хлестаков. А, да
я уж вас видел. Вы, кажется, тогда
упали? Что, как ваш нос?
А уж Тряпичкину, точно, если кто
попадет на зубок, берегись: отца родного не пощадит для словца, и деньгу тоже любит. Впрочем, чиновники эти добрые люди; это с их стороны хорошая черта, что они
мне дали взаймы. Пересмотрю нарочно, сколько у
меня денег. Это от судьи триста; это от почтмейстера триста, шестьсот, семьсот, восемьсот… Какая замасленная бумажка! Восемьсот, девятьсот… Ого! за тысячу перевалило… Ну-ка, теперь, капитан, ну-ка, попадись-ка ты
мне теперь! Посмотрим, кто кого!
Городничий (в сторону).Славно завязал узелок! Врет, врет — и нигде не оборвется! А ведь какой невзрачный, низенький, кажется, ногтем бы придавил его. Ну, да постой, ты у
меня проговоришься.
Я тебя уж заставлю побольше рассказать! (Вслух.)Справедливо изволили заметить. Что можно сделать в глуши? Ведь вот хоть бы здесь: ночь не
спишь, стараешься для отечества, не жалеешь ничего, а награда неизвестно еще когда будет. (Окидывает глазами комнату.)Кажется, эта комната несколько сыра?
Городничий (делая Бобчинскому укорительный знак, Хлестакову).Это-с ничего. Прошу покорнейше, пожалуйте! А слуге вашему
я скажу, чтобы перенес чемодан. (Осипу.)Любезнейший, ты перенеси все ко
мне, к городничему, — тебе всякий покажет. Прошу покорнейше! (Пропускает вперед Хлестакова и следует за ним, но, оборотившись, говорит с укоризной Бобчинскому.)Уж и вы! не нашли другого места
упасть! И растянулся, как черт знает что такое. (Уходит; за ним Бобчинский.)
Анна Андреевна. Перестань, ты ничего не знаешь и не в свое дело не мешайся! «
Я, Анна Андреевна, изумляюсь…» В таких лестных рассыпался словах… И когда
я хотела сказать: «Мы никак не смеем надеяться на такую честь», — он вдруг
упал на колени и таким самым благороднейшим образом: «Анна Андреевна, не сделайте
меня несчастнейшим! согласитесь отвечать моим чувствам, не то
я смертью окончу жизнь свою».