Неточные совпадения
Он сделал это так неловко, что задел образок моего ангела, висевший на дубовой спинке кровати, и что убитая муха
упала мне прямо на голову.
— Auf, Kinder, auf!.. s’ist Zeit. Die Mutter ist schon im Saal, [Вставать, дети, вставать!.. пора. Мать уже в зале (нем.).] — крикнул он добрым немецким голосом, потом подошел ко
мне, сел у ног и достал из кармана табакерку.
Я притворился, будто
сплю. Карл Иваныч сначала понюхал, утер нос, щелкнул пальцами и тогда только принялся за
меня. Он, посмеиваясь, начал щекотать мои пятки. — Nu, nun, Faulenzer! [Ну, ну, лентяй! (нем.).] — говорил он.
Бывало, стоишь, стоишь в углу, так что колени и спина заболят, и думаешь: «Забыл про
меня Карл Иваныч: ему, должно быть, покойно сидеть на мягком кресле и читать свою гидростатику, — а каково
мне?» — и начнешь, чтобы напомнить о себе, потихоньку отворять и затворять заслонку или ковырять штукатурку со стены; но если вдруг
упадет с шумом слишком большой кусок на землю — право, один страх хуже всякого наказания.
— Наденьте, Карл Иваныч…
Я вас спрашиваю, хорошо ли
спали дети? — сказала maman, подвинувшись к нему и довольно громко.
У
меня недоставало сил стащить его с места, и
я начинал кричать: «Ату! ату!» Тогда Жиран рвался так сильно, что
я насилу мог удерживать его и не раз
упал, покуда добрался до места.
Вдруг Жиран завыл и рванулся с такой силой, что
я чуть было не
упал.
Я оглянулся. На опушке леса, приложив одно ухо и приподняв другое, перепрыгивал заяц. Кровь ударила
мне в голову, и
я все забыл в эту минуту: закричал что-то неистовым голосом, пустил собаку и бросился бежать. Но не успел
я этого сделать, как уже стал раскаиваться: заяц присел, сделал прыжок и больше
я его не видал.
—
Я не хочу
спать, мамаша, — ответишь ей, и неясные, но сладкие грезы наполняют воображение, здоровый детский сон смыкает веки, и через минуту забудешься и
спишь до тех пор, пока не разбудят. Чувствуешь, бывало, впросонках, что чья-то нежная рука трогает тебя; по одному прикосновению узнаешь ее и еще во сне невольно схватишь эту руку и крепко, крепко прижмешь ее к губам.
Карл Иваныч одевался в другой комнате, и через классную пронесли к нему синий фрак и еще какие-то белые принадлежности. У двери, которая вела вниз, послышался голос одной из горничных бабушки;
я вышел, чтобы узнать, что ей нужно. Она держала на руке туго накрахмаленную манишку и сказала
мне, что она принесла ее для Карла Иваныча и что ночь не
спала для того, чтобы успеть вымыть ее ко времени.
Я взялся передать манишку и спросил, встала ли бабушка.
Все мечты мои, во сне и наяву, были о нем: ложась
спать,
я желал, чтобы он
мне приснился; закрывая глаза,
я видел его перед собою и лелеял этот призрак, как лучшее наслаждение.
Я объяснил, что перчатка принадлежала Карлу Иванычу, распространился, даже несколько иронически, о самой особе Карла Иваныча, о том, какой он бывает смешной, когда снимает красную шапочку, и о том, как он раз в зеленой бекеше
упал с лошади — прямо в лужу, и т. п.
— Милочка! — сказал
я почти вслух, круто поворачиваясь на другой бок. — Володя! ты
спишь?
— Ты не хочешь
спать, ты притворялся! — закричал
я, заметив по его блестящим глазам, что он нисколько не думал о сне, и откинул одеяло.
Потом она приподнялась, моя голубушка, сделала вот так ручки и вдруг заговорила, да таким голосом, что
я и вспомнить не могу: «Матерь божия, не оставь их!..» Тут уж боль подступила ей под самое сердце, по глазам видно было, что ужасно мучилась бедняжка;
упала на подушки, ухватилась зубами за простыню; а слезы-то, мой батюшка, так и текут.
Накануне погребения, после обеда,
мне захотелось
спать, и
я пошел в комнату Натальи Савишны, рассчитывая поместиться на ее постели, на мягком пуховике, под теплым стеганым одеялом. Когда
я вошел, Наталья Савишна лежала на своей постели и, должно быть,
спала; услыхав шум моих шагов, она приподнялась, откинула шерстяной платок, которым от мух была покрыта ее голова, и, поправляя чепец, уселась на край кровати.
Так как еще прежде довольно часто случалось, что после обеда
я приходил
спать в ее комнату, она догадалась, зачем
я пришел, и сказала
мне, приподнимаясь с постели...
— Нет, батюшка,
я уж выспалась, — сказала она
мне (
я знал, что она не
спала трое суток). — Да и не до сна теперь, — прибавила она с глубоким вздохом.
Я не думал уже
спать; мы молча сидели друг против друга и плакали.
Неточные совпадения
Хлестаков. А, да
я уж вас видел. Вы, кажется, тогда
упали? Что, как ваш нос?
А уж Тряпичкину, точно, если кто
попадет на зубок, берегись: отца родного не пощадит для словца, и деньгу тоже любит. Впрочем, чиновники эти добрые люди; это с их стороны хорошая черта, что они
мне дали взаймы. Пересмотрю нарочно, сколько у
меня денег. Это от судьи триста; это от почтмейстера триста, шестьсот, семьсот, восемьсот… Какая замасленная бумажка! Восемьсот, девятьсот… Ого! за тысячу перевалило… Ну-ка, теперь, капитан, ну-ка, попадись-ка ты
мне теперь! Посмотрим, кто кого!
Городничий (в сторону).Славно завязал узелок! Врет, врет — и нигде не оборвется! А ведь какой невзрачный, низенький, кажется, ногтем бы придавил его. Ну, да постой, ты у
меня проговоришься.
Я тебя уж заставлю побольше рассказать! (Вслух.)Справедливо изволили заметить. Что можно сделать в глуши? Ведь вот хоть бы здесь: ночь не
спишь, стараешься для отечества, не жалеешь ничего, а награда неизвестно еще когда будет. (Окидывает глазами комнату.)Кажется, эта комната несколько сыра?
Городничий (делая Бобчинскому укорительный знак, Хлестакову).Это-с ничего. Прошу покорнейше, пожалуйте! А слуге вашему
я скажу, чтобы перенес чемодан. (Осипу.)Любезнейший, ты перенеси все ко
мне, к городничему, — тебе всякий покажет. Прошу покорнейше! (Пропускает вперед Хлестакова и следует за ним, но, оборотившись, говорит с укоризной Бобчинскому.)Уж и вы! не нашли другого места
упасть! И растянулся, как черт знает что такое. (Уходит; за ним Бобчинский.)
Анна Андреевна. Перестань, ты ничего не знаешь и не в свое дело не мешайся! «
Я, Анна Андреевна, изумляюсь…» В таких лестных рассыпался словах… И когда
я хотела сказать: «Мы никак не смеем надеяться на такую честь», — он вдруг
упал на колени и таким самым благороднейшим образом: «Анна Андреевна, не сделайте
меня несчастнейшим! согласитесь отвечать моим чувствам, не то
я смертью окончу жизнь свою».