Неточные совпадения
Я такой человек… полумер не
люблю!..
«Теперь… ну, теперь
я могу вам сказать, что
я благодарна вам от всей души, что вы добрый, хороший человек, что
я вас
люблю…»
Я гляжу на нее, как шальной; жутко
мне, знаете…
Или вы, может быть,
меня не
любите, может быть,
я обманулась… в таком случае извините
меня».
Чувствую
я, что больная моя себя губит; вижу, что не совсем она в памяти; понимаю также и то, что не почитай она себя при смерти, — не подумала бы она обо
мне; а то ведь, как хотите, жутко умирать в двадцать пять лет, никого не
любивши: ведь вот что ее мучило, вот отчего она, с отчаянья, хоть за
меня ухватилась, — понимаете теперь?
— Не стану
я вас, однако, долее томить, да и
мне самому, признаться, тяжело все это припоминать. Моя больная на другой же день скончалась. Царство ей небесное (прибавил лекарь скороговоркой и со вздохом)! Перед смертью попросила она своих выйти и
меня наедине с ней оставить. «Простите
меня, говорит,
я, может быть, виновата перед вами… болезнь… но, поверьте,
я никого не
любила более вас… не забывайте же
меня… берегите мое кольцо…»
— Подай
мне шапку и костыль…» Он сам
любил выезжать лошадей.
— Миловидка, Миловидка… Вот граф его и начал упрашивать: «Продай
мне, дескать, твою собаку: возьми, что хочешь». — «Нет, граф, говорит,
я не купец: тряпицы ненужной не продам, а из чести хоть жену готов уступить, только не Миловидку… Скорее себя самого в полон отдам». А Алексей Григорьевич его похвалил: «
Люблю», — говорит. Дедушка-то ваш ее назад в карете повез; а как умерла Миловидка, с музыкой в саду ее похоронил — псицу похоронил и камень с надписью над псицей поставил.
Молодые господа прежних порядков не
любят:
я их хвалю…
Стал он им речь держать: «Я-де русский, говорит, и вы русские;
я русское все
люблю… русская, дескать, у
меня душа, и кровь тоже русская…» Да вдруг как скомандует: «А ну, детки, спойте-ка русскую, народственную песню!» У мужиков поджилки затряслись; вовсе одурели.
Сам же, в случае так называемой печальной необходимости, резких и порывистых движений избегает и голоса возвышать не
любит, но более тычет рукою прямо, спокойно приговаривая: «Ведь
я тебя просил, любезный мой», или: «Что с тобою, друг мой, опомнись», — причем только слегка стискивает зубы и кривит рот.
— А отчего недоимка за тобой завелась? — грозно спросил г. Пеночкин. (Старик понурил голову.) — Чай, пьянствовать
любишь, по кабакам шататься? (Старик разинул было рот.) Знаю
я вас, — с запальчивостью продолжал Аркадий Павлыч, — ваше дело пить да на печи лежать, а хороший мужик за вас отвечай.
Баклагой, как
мне потом сказали, прозывался молодой, красивый и чрезвычайно избалованный ямщик; князь его
любил, дарил ему лошадей, гонялся с ним, проводил с ним целые ночи… Этого самого князя, бывшего шалуна и мота, вы бы теперь не узнали… Как он раздушен, затянут, горд! Как занят службой, а главное — как рассудителен!
— Ну да уж что!.. Да признаться, — прибавил он после небольшого молчанья, —
мне не на кого пенять, сам виноват.
Любил покуражиться!..
Люблю, черт возьми, покуражиться!
Матренушка у
меня смерть
любила кататься в санках, и сама, бывало, правит; наденет свою шубку, шитые рукавицы торжковские да только покрикивает.
Я, признаюсь, не слишком
люблю это дерево — осину — с ее бледно-лиловым стволом и серо-зеленой металлической листвой, которую она вздымает как можно выше и дрожащим веером раскидывает на воздухе; не
люблю я вечное качанье ее круглых неопрятных листьев, неловко прицепленных к длинным стебелькам.
Но вообще
я не
люблю этого дерева и потому, не остановись в осиновой роще для отдыха, добрался до березового леска, угнездился под одним деревцем, у которого сучья начинались низко над землей и, следовательно, могли защитить
меня от дождя, и, полюбовавшись окрестным видом, заснул тем безмятежным и кротким сном, который знаком одним охотникам.
— Не забывайте
меня, Виктор Александрыч, — продолжала она умоляющим голосом. — Уж, кажется,
я на что вас
любила, все, кажется, для вас… Вы говорите, отца
мне слушаться, Виктор Александрыч… Да как же
мне отца-то слушаться…
— Нет, не сожалею; но
я во всем
люблю последовательность.
Мне казалось, что
я ее
любил…
Да и теперь пора бы знать, а
я, ей-богу, и теперь не знаю,
любил ли
я Софью.
—
Я тебя
любил, Маша, — пробормотал Чертопханов в пальцы, которыми он охватил лицо…
— И
я вас
любила, дружочек Пантелей Еремеич!
— А то
я молитвы читаю, — продолжала, отдохнув немного, Лукерья. — Только немного
я знаю их, этих самых молитв. Да и на что
я стану Господу Богу наскучать? О чем
я его просить могу? Он лучше
меня знает, чего
мне надобно. Послал он
мне крест — значит
меня он
любит. Так нам велено это понимать. Прочту Отче наш, Богородицу, акафист всем скорбящим — да и опять полеживаю себе безо всякой думочки. И ничего!
Придет ли час моей свободы? // Пора, пора! — взываю к ней; // Брожу над морем, жду погоды, // Маню ветрила кораблей. // Под ризой бурь, с волнами споря, // По вольному распутью моря // Когда ж начну я вольный бег? // Пора покинуть скучный брег // Мне неприязненной стихии, // И средь полуденных зыбей, // Под небом Африки моей, // Вздыхать о сумрачной России, // Где я страдал, где
я любил, // Где сердце я похоронил.
Неточные совпадения
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут.
Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати
я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах //
Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу //
Я безотрадно испытал. // Блажен, кто с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но
я,
любя, был глуп и нем.
Дианы грудь, ланиты Флоры // Прелестны, милые друзья! // Однако ножка Терпсихоры // Прелестней чем-то для
меня. // Она, пророчествуя взгляду // Неоцененную награду, // Влечет условною красой // Желаний своевольный рой. //
Люблю ее, мой друг Эльвина, // Под длинной скатертью столов, // Весной на мураве лугов, // Зимой на чугуне камина, // На зеркальном паркете зал, // У моря на граните скал.
Увы, Татьяна увядает; // Бледнеет, гаснет и молчит! // Ничто ее не занимает, // Ее души не шевелит. // Качая важно головою, // Соседи шепчут меж собою: // Пора, пора бы замуж ей!.. // Но полно. Надо
мне скорей // Развеселить воображенье // Картиной счастливой любви. // Невольно, милые мои, //
Меня стесняет сожаленье; // Простите
мне:
я так
люблю // Татьяну милую мою!
Увы, на разные забавы //
Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, //
Я балы б до сих пор
любил. //
Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; //
Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго
я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, //
Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце
мне.