Неточные совпадения
— А
что, ведь
ты тоже торговлей занимаешься? — спросил я его.
—
Что у
тебя за рослый народ! — заметил я старику.
— Ну, жени меня, коли так. А?
что!
Что ж
ты молчишь?
Недаром в русской песенке свекровь поет: «Какой
ты мне сын, какой семьянин! не бьешь
ты жены, не бьешь молодой…» Я раз было вздумал заступиться за невесток, попытался возбудить сострадание Хоря; но он спокойно возразил мне,
что «охота-де вам такими… пустяками заниматься, — пускай бабы ссорятся…
«А
что ж он
тебе сапогов не сошьет?» — возражал тот.
«Ну, хоть бы на лапти дал: ведь
ты с ним на охоту ходишь; чай,
что день, то лапти».
«А
что, — спросил он меня в другой раз, — у
тебя своя вотчина есть?» — «Есть». — «Далеко отсюда?» — «Верст сто». — «
Что же
ты, батюшка, живешь в своей вотчине?» — «Живу». — «А больше, чай, ружьем пробавляешься?» — «Признаться, да». — «И хорошо, батюшка, делаешь; стреляй себе на здоровье тетеревов, да старосту меняй почаще».
«Да
ты знаешь, дура,
что у барыни другой горничной нету?» — «Я буду служить барыне по-прежнему».
—
Что ж, разве
тебе барин позволил?
—
Что барин? Прогнал меня! Говорит, как смеешь прямо ко мне идти: на то есть приказчик;
ты, говорит, сперва приказчику обязан донести… да и куда я
тебя переселю?
Ты, говорит, сперва недоимку за себя взнеси. Осерчал вовсе.
— Ну,
что ж,
ты и пошел назад?
—
Что ж
ты, теперь домой идешь?
Сестры к ней нагнулись, спрашивают: «
Что с
тобою?» — «Ничего», — говорит, да и отворотилась…
А то вот
что еще мучительно бывает: видишь доверие к
тебе слепое, а сам чувствуешь,
что не в состоянии помочь.
«Слышите ли, я люблю вас…» — «Александра Андреевна,
чем же я заслужил!» — «Нет, нет, вы меня не понимаете…
ты меня не понимаешь…» И вдруг она протянула руки, схватила меня за голову и поцеловала…
Да и
ты чего робеешь,
чего боишься?
«Вот если бы я знала,
что я в живых останусь и опять в порядочные барышни попаду, мне бы стыдно было, точно стыдно… а то
что?» — «Да кто вам сказал,
что вы умрете?» — «Э, нет, полно,
ты меня не обманешь,
ты лгать не умеешь, посмотри на себя».
Радилов, по летам, мог бы быть ее отцом; он говорил ей «
ты», но я тотчас догадался,
что она не была его дочерью.
Работник впопыхах вбежал к нему с криком: «Пожар! пожар!» — «Ну,
чего же
ты кричишь? — спокойно сказал Овсяников.
И мужики надеялись, думали: «Шалишь, брат! ужо
тебя к ответу потянут, голубчика; вот
ты ужо напляшешься, жила
ты этакой!..» А вместо того вышло — как вам доложить? сам Господь не разберет,
что такое вышло!
— Всякому, да, видно, не
тебе, — сказал старик вполголоса… — А
что у
тебя там за каверзы с шутоломовскими крестьянами?
— С горя! Ну, помог бы ему, коли сердце в
тебе такое ретивое, а не сидел бы с пьяным человеком в кабаках сам.
Что он красно говорит — вишь невидаль какая!
— У
тебя все добрые… А
что, — продолжал Овсяников, обращаясь к жене, — послали ему… ну, там,
ты знаешь…
— С
чего ж она вздумала
тебя в рыболовы произвести?
Дошла очередь до меня; вот и спрашивает: «
Ты чем был?» Говорю: «Кучером».
—
Что ж,
ты у ней был поваром?
— За
что же
тебя в повара разжаловали?
— Ну, — промолвил я, — видал
ты, Кузьма, виды на своем веку!
Что ж
ты теперь в рыболовах делаешь, коль у вас рыбы нету?
—
Чем же
ты живешь теперь? Жалованье получаешь?
— Тьфу
ты, пропасть! — пробормотал он, плюнув в воду, — какая оказия! А все
ты, старый черт! — прибавил он с сердцем, обращаясь к Сучку. —
Что это у
тебя за лодка?
— Да и
ты хорош, — продолжал мой охотник, повернув голову в направлении Владимира, —
чего смотрел?
чего не черпал?
ты,
ты,
ты…
— Ну, и
что ж
ты, так и видел домового?
— Да вот поди
ты! — сказал Костя. — И Гаврила баил,
что голосок, мол, у ней такой тоненький, жалобный, как у жабы.
— Эх вы, вороны! — крикнул Павел, —
чего всполохнулись? Посмотрите-ка, картошки сварились. (Все пододвинулись к котельчику и начали есть дымящийся картофель; один Ваня не шевельнулся.)
Что же
ты? — сказал Павел.
— Да году-то еще не прошло. А
ты посмотри на нее: в
чем душа держится.
— А
ты не знаешь? — с жаром подхватил Ильюша, — ну, брат, откентелева же
ты,
что Тришки не знаешь?
— Цапля, — повторил Костя… — А
что такое, Павлуша, я вчера слышал вечером, — прибавил он, помолчав немного, —
ты, может быть, знаешь…
— А
ты его видал, лешего-то,
что ли? — насмешливо перебил его Федя.
—
Ты ей скажи —
что она к нам, отчего не ходит?..
—
Ты ей скажи,
что я ей гостинца дам.
— Ведь это
тебя водяной звал, Павел, — прибавил Федя… — А мы только
что о нем, о Васе-то, говорили.
— Да, умер.
Что ж
ты его не вылечил, а? Ведь
ты, говорят, лечишь,
ты лекарка.
— Соловьев ловишь?.. А как же
ты говорил,
что всякую лесную, и полевую, и прочую там тварь не надо трогать?
— А
что ж
ты еще делаешь?
—
Что,
ты семейный человек?
— Скажи, пожалуйста, — начал я, — мне послышалось, мой кучер у
тебя спрашивал,
что, дескать, отчего
ты не вылечил Мартына? Разве
ты умеешь лечить?
— Лучше… лучше. Там места привольные, речные, гнездо наше; а здесь теснота, сухмень… Здесь мы осиротели. Там у нас, на Красивой-то на Мечи, взойдешь
ты на холм, взойдешь — и, Господи Боже мой,
что это? а?.. И река-то, и луга, и лес; а там церковь, а там опять пошли луга. Далече видно, далече. Вот как далеко видно… Смотришь, смотришь, ах
ты, право! Ну, здесь точно земля лучше: суглинок, хороший суглинок, говорят крестьяне; да с меня хлебушка-то всюду вдоволь народится.
— А
что, старик, скажи правду,
тебе, чай, хочется на родине-то побывать?
— Да уж это я знаю. А вот и ученый пес у
тебя и хороший, а ничего не смог. Подумаешь, люди-то, люди, а? Вот и зверь, а
что из него сделали?
Сам же, в случае так называемой печальной необходимости, резких и порывистых движений избегает и голоса возвышать не любит, но более тычет рукою прямо, спокойно приговаривая: «Ведь я
тебя просил, любезный мой», или: «
Что с
тобою, друг мой, опомнись», — причем только слегка стискивает зубы и кривит рот.
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу в скобках, //
Что речь веду в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как
ты, божественный Омир, //
Ты, тридцати веков кумир!
Бонапарт
ты проклятый!» Потом прикрикнул на всех: «Эй вы, любезные!» — и стегнул по всем по трем уже не в виде наказания, но чтобы показать,
что был ими доволен.
Всю дорогу он был весел необыкновенно, посвистывал, наигрывал губами, приставивши ко рту кулак, как будто играл на трубе, и наконец затянул какую-то песню, до такой степени необыкновенную,
что сам Селифан слушал, слушал и потом, покачав слегка головой, сказал: «Вишь
ты, как барин поет!» Были уже густые сумерки, когда подъехали они к городу.
— Андрей Иванович, помилуйте! — сказал он, взявши его за обе руки. — Какое ж оскорбление?
что ж тут оскорбительного в слове
ты?