Неточные совпадения
— А поворотись-ка, сын! Экой
ты смешной какой!
Что это на вас за поповские подрясники? И эдак все ходят в академии? — Такими словами встретил старый Бульба двух сыновей своих, учившихся в киевской бурсе и приехавших домой к отцу.
— Ну, давай на кулаки! — говорил Тарас Бульба, засучив рукава, — посмотрю я,
что за человек
ты в кулаке!
— Да он славно бьется! — говорил Бульба, остановившись. — Ей-богу, хорошо! — продолжал он, немного оправляясь, — так, хоть бы даже и не пробовать. Добрый будет козак! Ну, здорово, сынку! почеломкаемся! — И отец с сыном стали целоваться. — Добре, сынку! Вот так колоти всякого, как меня тузил; никому не спускай! А все-таки на
тебе смешное убранство:
что это за веревка висит? А
ты, бейбас,
что стоишь и руки опустил? — говорил он, обращаясь к младшему, —
что ж
ты, собачий сын, не колотишь меня?
Думал ли я видеть
тебя, Ремень?» И витязи, собравшиеся со всего разгульного мира восточной России, целовались взаимно; и тут понеслись вопросы: «А
что Касьян?
— Так, стало быть, следует, чтобы пропадала даром козацкая сила, чтобы человек сгинул, как собака, без доброго дела, чтобы ни отчизне, ни всему христианству не было от него никакой пользы? Так на
что же мы живем, на какого черта мы живем? растолкуй
ты мне это.
Ты человек умный,
тебя недаром выбрали в кошевые, растолкуй
ты мне, на
что мы живем?
— В спину
тебе шило! — кричала с бранью толпа. —
Что он за козак, когда проворовался, собачий сын, как татарин? К черту в мешок пьяницу Шила!
— Ясные паны! — произнес жид. — Таких панов еще никогда не видывано. Ей-богу, никогда. Таких добрых, хороших и храбрых не было еще на свете!.. — Голос его замирал и дрожал от страха. — Как можно, чтобы мы думали про запорожцев что-нибудь нехорошее! Те совсем не наши, те,
что арендаторствуют на Украине! Ей-богу, не наши! То совсем не жиды: то черт знает
что. То такое,
что только поплевать на него, да и бросить! Вот и они скажут то же. Не правда ли, Шлема, или
ты, Шмуль?
— Неразумная голова, — говорил ему Тарас. — Терпи, козак, — атаман будешь! Не тот еще добрый воин, кто не потерял духа в важном деле, а тот добрый воин, кто и на безделье не соскучит, кто все вытерпит, и хоть
ты ему
что хочь, а он все-таки поставит на своем.
—
Что ж, она замужем? Да говори же, какая
ты странная!
что она теперь?..
— Панночка видала
тебя с городского валу вместе с запорожцами. Она сказала мне: «Ступай скажи рыцарю: если он помнит меня, чтобы пришел ко мне; а не помнит — чтобы дал
тебе кусок хлеба для старухи, моей матери, потому
что я не хочу видеть, как при мне умрет мать. Пусть лучше я прежде, а она после меня. Проси и хватай его за колени и ноги. У него также есть старая мать, — чтоб ради ее дал хлеба!»
Андрий схватил мешок одной рукой и дернул его вдруг так,
что голова Остапа упала на землю, а он сам вскочил впросонках и, сидя с закрытыми глазами, закричал
что было мочи: «Держите, держите чертова ляха! да ловите коня, коня ловите!» — «Замолчи, я
тебя убью!» — закричал в испуге Андрий, замахнувшись на него мешком.
Всех
ты привела к ногам моим: лучших дворян изо всего шляхетства, богатейших панов, графов и иноземных баронов и все,
что ни есть цвет нашего рыцарства.
За
что же
ты, Пречистая Божья Матерь, за какие грехи, за какие тяжкие преступления так неумолимо и беспощадно гонишь меня?
Клянусь моим рождением и всем,
что мне мило на свете,
ты не умрешь!
—
Что ж
ты делал в городе? Видел наших?
— Андрия видел? — вскрикнул Бульба. —
Что ж
ты, где видел его? в подвале? в яме? обесчещен? связан?
— Не печалься, друзьяка! — отозвался куренной атаман Бородатый. — В том нет вины твоей,
что схватили
тебя нагого. Беда может быть со всяким человеком; но стыдно им,
что выставили
тебя на позор, не прикрывши прилично наготы твоей.
— Отчего ж,
ты думаешь, будет им добрая защита? — сказали козаки, зная,
что Попович, верно, уже готовился что-нибудь отпустить.
Ты позабыл, видно,
что в плену остаются наши, захваченные ляхами?
— А разве
ты позабыл, бравый полковник, — сказал тогда кошевой, —
что у татар в руках тоже наши товарищи,
что если мы теперь их не выручим, то жизнь их будет продана на вечное невольничество язычникам,
что хуже всякой лютой смерти? Позабыл разве,
что у них теперь вся казна наша, добытая христианскою кровью?
— Спасибо
тебе, батько! Молчал, молчал, долго молчал, да вот наконец и сказал. Недаром говорил, когда собирался в поход,
что будешь пригоден козачеству: так и сделалось.
Нет, братцы, так любить, как русская душа, — любить не то чтобы умом или
чем другим, а всем,
чем дал Бог,
что ни есть в
тебе, а… — сказал Тарас, и махнул рукой, и потряс седою головою, и усом моргнул, и сказал: — Нет, так любить никто не может!
—
Что, сынку, помогли
тебе твои ляхи?
— Молчи ж, говорят
тебе, чертова детина! — закричал Товкач сердито, как нянька, выведенная из терпенья, кричит неугомонному повесе-ребенку. —
Что пользы знать
тебе, как выбрался? Довольно того,
что выбрался. Нашлись люди, которые
тебя не выдали, — ну, и будет с
тебя! Нам еще немало ночей скакать вместе.
Ты думаешь,
что пошел за простого козака? Нет, твою голову оценили в две тысячи червонных.
— Хоть неживого, да довезу
тебя! Не попущу, чтобы ляхи поглумились над твоей козацкою породою, на куски рвали бы твое тело да бросали его в воду. Пусть же хоть и будет орел высмыкать из твоего лоба очи, да пусть же степовой наш орел, а не ляшский, не тот,
что прилетает из польской земли. Хоть неживого, а довезу
тебя до Украйны!
— Я бы не просил
тебя. Я бы сам, может быть, нашел дорогу в Варшаву; но меня могут как-нибудь узнать и захватить проклятые ляхи, ибо я не горазд на выдумки. А вы, жиды, на то уже и созданы. Вы хоть черта проведете; вы знаете все штуки; вот для
чего я пришел к
тебе! Да и в Варшаве я бы сам собою ничего не получил. Сейчас запрягай воз и вези меня!
— Ну,
что же
ты так оторопел?
— Врешь
ты, чертов сын! — сказал Бульба. — Сам
ты собака! — Как
ты смеешь говорить,
что нашу веру не уважают? Это вашу еретическую веру не уважают!
—
Что ж
ты, чертов гайдук, — сказал Бульба, — деньги взял, а показать и не думаешь? Нет,
ты должен показать. Уж когда деньги получил, то
ты не вправе теперь отказать.
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу в скобках, //
Что речь веду в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как
ты, божественный Омир, //
Ты, тридцати веков кумир!
Бонапарт
ты проклятый!» Потом прикрикнул на всех: «Эй вы, любезные!» — и стегнул по всем по трем уже не в виде наказания, но чтобы показать,
что был ими доволен.
Всю дорогу он был весел необыкновенно, посвистывал, наигрывал губами, приставивши ко рту кулак, как будто играл на трубе, и наконец затянул какую-то песню, до такой степени необыкновенную,
что сам Селифан слушал, слушал и потом, покачав слегка головой, сказал: «Вишь
ты, как барин поет!» Были уже густые сумерки, когда подъехали они к городу.
— Андрей Иванович, помилуйте! — сказал он, взявши его за обе руки. — Какое ж оскорбление?
что ж тут оскорбительного в слове
ты?