Неточные совпадения
— Разбогател. Теперь он мне сто целковых оброка платит, да еще я, пожалуй, накину. Я уж ему
не раз говорил: «Откупись, Хорь, эй, откупись!..» А он, бестия, меня уверяет,
что нечем; денег, дескать, нету… Да, как бы
не так!..
Мы с ним толковали о посеве, об урожае, о крестьянском быте… Он со мной все как будто соглашался; только потом мне становилось совестно, и я чувствовал,
что говорю
не то… Так оно как-то странно выходило. Хорь выражался иногда мудрено, должно быть из осторожности… Вот вам образчик нашего разговора...
Не знаю,
чем я заслужил их доверие, но они непринужденно разговаривали со мной.
Иные помещики вздумали было покупать сами косы на наличные деньги и раздавать в долг мужикам по той же цене; но мужики оказались недовольными и даже впали в уныние; их лишали удовольствия щелкать по косе, прислушиваться, перевертывать ее в руках и раз двадцать спросить у плутоватого мещанина-продавца: «А
что, малый, коса-то
не больно того?» Те же самые проделки происходят и при покупке серпов, с тою только разницей,
что тут бабы вмешиваются в дело и доводят иногда самого продавца до необходимости, для их же пользы, поколотить их.
Пеньку продавать их дело, и они ее точно продают, —
не в городе, в город надо самим тащиться, а приезжим торгашам, которые, за неимением безмена, считают пуд в сорок горстей — а вы знаете,
что за горсть и
что за ладонь у русского человека, особенно, когда он «усердствует»!
Хорь молчал, хмурил густые брови и лишь изредка замечал,
что «дескать, это у нас
не шло бы, а вот это хорошо — это порядок».
Всех его расспросов я передать вам
не могу, да и незачем; но из наших разговоров я вынес одно убежденье, которого, вероятно, никак
не ожидают читатели, — убежденье,
что Петр Великий был по преимуществу русский человек, русский именно в своих преобразованиях.
Русский человек так уверен в своей силе и крепости,
что он
не прочь и поломать себя, он мало занимается своим прошедшим и смело глядит вперед.
Благодаря исключительности своего положенья, своей фактической независимости, Хорь говорил со мной о многом,
чего из другого рычагом
не выворотишь, как выражаются мужики, жерновом
не вымелешь.
— «А
что?» Старик
не отвечал и переменил разговор.
Недаром в русской песенке свекровь поет: «Какой ты мне сын, какой семьянин!
не бьешь ты жены,
не бьешь молодой…» Я раз было вздумал заступиться за невесток, попытался возбудить сострадание Хоря; но он спокойно возразил мне,
что «охота-де вам такими… пустяками заниматься, — пускай бабы ссорятся…
Их
что разнимать — то хуже, да и рук марать
не стоит».
«А
что ж он тебе сапогов
не сошьет?» — возражал тот.
Особенной чистоты он, однако,
не придерживался и на мои замечания отвечал мне однажды,
что «надо-де избе жильем пахнуть».
Вечером мы с охотником Ермолаем отправились на «тягу»… Но, может быть,
не все мои читатели знают,
что такое тяга. Слушайте же, господа.
Разве только в необыкновенных случаях, как-то: во дни рождений, именин и выборов, повара старинных помещиков приступают к изготовлению долгоносых птиц и, войдя в азарт, свойственный русскому человеку, когда он сам хорошенько
не знает,
что делает, придумывают к ним такие мудреные приправы,
что гости большей частью с любопытством и вниманием рассматривают поданные яства, но отведать их никак
не решаются.
И пойдет Ермолай с своим Валеткой в темную ночь, через кусты да водомоины, а мужичок Софрон его, пожалуй, к себе на двор
не пустит, да еще,
чего доброго, шею ему намнет:
не беспокой-де честных людей.
Ермолай, этот беззаботный и добродушный человек, обходился с ней жестоко и грубо, принимал у себя дома грозный и суровый вид — и бедная его жена
не знала,
чем угодить ему, трепетала от его взгляда, на последнюю копейку покупала ему вина и подобострастно покрывала его своим тулупом, когда он, величественно развалясь на печи, засыпал богатырским сном.
— «Отчего
не велит?» — «Да боится; вы охотники;
чего доброго, мельницу зажжете; вишь, у вас снаряды какие».
—
Чего твой муж нас в избу
не пустил?
Хорошо, я
не спорю, все это хорошо; но вы их
не знаете,
не знаете,
что это за народ.
И надобно было отдать ей справедливость:
не было еще такой горничной у моей жены, решительно
не было; услужлива, скромна, послушна — просто все,
что требуется.
Что ни говорите… сердца, чувства — в этих людях
не ищите!
Я
не знал,
что отвечать на ее вопрос. «Арина!» — закричал издали мельник. Она встала и ушла.
Аксинье поручили надзор за тирольской коровой, купленной в Москве за большие деньги, но, к сожалению, лишенной всякой способности воспроизведения и потому со времени приобретения
не дававшей молока; ей же на руки отдали хохлатого дымчатого селезня, единственную «господскую» птицу; детям, по причине малолетства,
не определили никаких должностей,
что, впрочем, нисколько
не помешало им совершенно облениться.
Кроме Митрофана с его семьей да старого глухого ктитора Герасима, проживавшего Христа ради в каморочке у кривой солдатки, ни одного дворового человека
не осталось в Шумихине, потому
что Степушку, с которым я намерен познакомить читателя, нельзя было считать ни за человека вообще, ни за дворового в особенности.
Ходили темные слухи,
что состоял он когда-то у кого-то в камердинерах; но кто он, откуда он, чей сын, как попал в число шумихинских подданных, каким образом добыл мухояровый, с незапамятных времен носимый им кафтан, где живет,
чем живет, — об этом решительно никто
не имел ни малейшего понятия, да и, правду сказать, никого
не занимали эти вопросы.
Плохое дело
не знать поутру,
чем к вечеру сыт будешь!
— Да чтоб оброку сбавил аль на барщину посадил, переселил,
что ли… Сын у меня умер, так мне одному теперь
не справиться.
— А
чем плохо?
Не… (У Власа голос прервался.) Эка жара стоит, — продолжал он, утирая лицо рукавом.
Не знаю,
чем я заслужил доверенность моего нового приятеля, — только он, ни с того ни с сего, как говорится, «взял» да и рассказал мне довольно замечательный случай; а я вот и довожу теперь его рассказ до сведения благосклонного читателя.
Вот я лег, только
не могу заснуть, —
что за чудеса!
Наконец
не вытерпел, вдруг встал; думаю, пойду посмотрю,
что делает пациент?
Скажу вам без обиняков, больная моя… как бы это того… ну, полюбила,
что ли, меня… или нет,
не то чтобы полюбила… а, впрочем… право, как это, того-с…
Я, например, очень хорошо понял,
что Александра Андреевна — ее Александрой Андреевной звали —
не любовь ко мне почувствовала, а дружеское, так сказать, расположение, уважение,
что ли.
Вы
не медик, милостивый государь; вы понять
не можете,
что происходит в душе нашего брата, особенно на первых порах, когда он начинает догадываться,
что болезнь-то его одолевает.
Так тебе и кажется,
что и позабыл-то ты все,
что знал, и
что больной-то тебе
не доверяет, и
что другие уже начинают замечать,
что ты потерялся, и неохотно симптомы тебе сообщают, исподлобья глядят, шепчутся… э, скверно!
Признаюсь вам откровенно — теперь
не для
чего скрываться — влюбился я в мою больную.
«Да, говорит, вы добрый, вы хороший человек, вы
не то,
что наши соседи… нет, вы
не такой…
Как это я до сих пор вас
не знала!» — «Александра Андреевна, успокойтесь, говорю… я, поверьте, чувствую, я
не знаю,
чем заслужил… только вы успокойтесь, ради Бога, успокойтесь… все хорошо будет, вы будете здоровы».
А между тем, должен я вам сказать, — прибавил лекарь, нагнувшись вперед и подняв кверху брови, —
что с соседями они мало водились оттого,
что мелкие им
не под стать приходились, а с богатыми гордость запрещала знаться.
«
Что с вами?» — «Доктор, ведь я умру?» — «Помилуй Бог!» — «Нет, доктор, нет, пожалуйста,
не говорите мне,
что я буду жива…
не говорите… если б вы знали… послушайте, ради Бога
не скрывайте от меня моего положения! — а сама так скоро дышит.
— Если я буду знать наверное,
что я умереть должна… я вам тогда все скажу, все!» — «Александра Андреевна, помилуйте!» — «Послушайте, ведь я
не спала нисколько, я давно на вас гляжу… ради Бога… я вам верю, вы человек добрый, вы честный человек, заклинаю вас всем,
что есть святого на свете, — скажите мне правду!
Доктор, ради Бога скажите, я в опасности?» — «
Что я вам скажу, Александра Андреевна, — помилуйте!» — «Ради Бога, умоляю вас!» — «
Не могу скрыть от вас, Александра Андреевна, вы точно в опасности, но Бог милостив…» — «Я умру, я умру…» И она словно обрадовалась, лицо такое веселое стало; я испугался.
«Слышите ли, я люблю вас…» — «Александра Андреевна,
чем же я заслужил!» — «Нет, нет, вы меня
не понимаете… ты меня
не понимаешь…» И вдруг она протянула руки, схватила меня за голову и поцеловала…
Я начал ее утешать, уверять… я уж, право,
не знаю,
что я такое ей говорил.
«Вот если бы я знала,
что я в живых останусь и опять в порядочные барышни попаду, мне бы стыдно было, точно стыдно… а то
что?» — «Да кто вам сказал,
что вы умрете?» — «Э, нет, полно, ты меня
не обманешь, ты лгать
не умеешь, посмотри на себя».
Уж я ей накануне сказал, матери-то,
что мало, дескать, надежды, плохо, и священника
не худо бы.
Мать моя добрая, она простит, она поймет, а я умираю — мне
не к
чему лгать; дай мне руку…» Я вскочил и вон выбежал.
— Эх! — сказал он, — давайте-ка о чем-нибудь другом говорить или
не хотите ли в преферансик по маленькой? Нашему брату, знаете ли,
не след таким возвышенным чувствованиям предаваться. Наш брат думай об одном: как бы дети
не пищали да жена
не бранилась. Ведь я с тех пор в законный, как говорится, брак вступить успел… Как же… Купеческую дочь взял: семь тысяч приданого. Зовут ее Акулиной; Трифону-то под стать. Баба, должен я вам сказать, злая, да благо спит целый день… А
что ж преферанс?