Неточные совпадения
Вот подошел он ко мне, спрашивает фельдшера: «Жив?» Тот
отвечает: «Утром
был жив».
— Лодка
есть, —
отвечал он глухим и разбитым голосом, — да больно плоха.
— Ось сломалась… перегорела, — мрачно
отвечал он и с таким негодованием поправил вдруг шлею на пристяжной, что та совсем покачнулась
было набок, однако устояла, фыркнула, встряхнулась и преспокойно начала чесать себе зубом ниже колена передней ноги.
Я не тотчас ему
ответил: до того поразила меня его наружность. Вообразите себе карлика лет пятидесяти с маленьким, смуглым и сморщенным лицом, острым носиком, карими, едва заметными глазками и курчавыми, густыми черными волосами, которые, как шляпка на грибе, широко сидели на крошечной его головке. Все тело его
было чрезвычайно тщедушно и худо, и решительно нельзя передать словами, до чего
был необыкновенен и странен его взгляд.
— Поздно узнал, —
отвечал старик. — Да что! кому как на роду написано. Не жилец
был плотник Мартын, не жилец на земле: уж это так. Нет, уж какому человеку не жить на земле, того и солнышко не греет, как другого, и хлебушек тому не впрок, — словно что его отзывает… Да; упокой Господь его душу!
В избе Аннушки не
было; она уже успела прийти и оставить кузов с грибами. Ерофей приладил новую ось, подвергнув ее сперва строгой и несправедливой оценке; а через час я выехал, оставив Касьяну немного денег, которые он сперва
было не принял, но потом, подумав и подержав их на ладони, положил за пазуху. В течение этого часа он не произнес почти ни одного слова; он по-прежнему стоял, прислонясь к воротам, не
отвечал на укоризны моего кучера и весьма холодно простился со мной.
Ерофей не скоро мне
отвечал: он вообще человек
был обдумывающий и неторопливый; но я тотчас мог догадаться, что мой вопрос его развеселил и успокоил.
— А отчего недоимка за тобой завелась? — грозно спросил г. Пеночкин. (Старик понурил голову.) — Чай, пьянствовать любишь, по кабакам шататься? (Старик разинул
было рот.) Знаю я вас, — с запальчивостью продолжал Аркадий Павлыч, — ваше дело
пить да на печи лежать, а хороший мужик за вас
отвечай.
— Да тебе-то что за дело? чай, в конторщики сам метишь! — с грубым смехом
отвечал Константин. — Должно
быть!
— Должность свою справляю, —
отвечал он угрюмо, — даром господский хлеб
есть не приходится.
— Что за пустяки! как в вашем званье не
пить! —
отвечал Мардарий Аполлоныч. — Мишка! Юшка! водки батюшке!
— А что
будешь делать с размежеваньем? —
отвечал мне Мардарий Аполлоныч. — У меня это размежевание вот где сидит. (Он указал на свой затылок.) И никакой пользы я от этого размежевания не предвижу. А что я конопляники у них отнял и сажалки, что ли, там у них не выкопал, — уж про это, батюшка, я сам знаю. Я человек простой, по-старому поступаю. По-моему: коли барин — так барин, а коли мужик — так мужик… Вот что.
На такой ясный и убедительный довод
отвечать, разумеется,
было нечего.
— Я не вру, — с достоинством
отвечал Обалдуй, — а ты брешешь. Стало
быть,
будет петь, коли об заклад побился, божья коровка ты этакая, плут ты этакой, Моргач!
— Какую хочешь, —
отвечал Моргач. — Какую вздумается, ту и
пой.
— Заче-е-е-ем? —
ответил тот спустя долгое время.
— Да им, может
быть, не так нужно, —
отвечал приезжий.
— У меня, сударь, —
отвечал он с расстановкой и глядя мне прямо в глаза, —
было двенадцать смычков гончих, таких гончих, каких, скажу вам, немного.
Он принадлежал к числу молодых людей, которые, бывало, на всяком экзамене «играли столбняка», то
есть не
отвечали ни слова на вопросы профессора.
Чертопханов, правда, по-русски читал мало, по-французски понимал плохо, до того плохо, что однажды на вопрос гувернера из швейцарцев: «Vous parlez français, monsieur?» [Вы говорите по-французски, сударь? (фр.)]
отвечал: «Же не разумею, — и, подумав немного, прибавил: — па», — но все-таки он помнил, что
был на свете Вольтер, преострый сочинитель, и что Фридрих Великий, прусский король, на военном поприще тоже отличался.
— У нас
есть варенье, —
отвечала она.
Но Чертопханову
было не до дьякона; он едва
отвечал на его поклон и, промычав что-то сквозь зубы, уже взмахнул нагайкой…
Неточные совпадения
Морозна ночь, всё небо ясно; // Светил небесных дивный хор // Течет так тихо, так согласно… // Татьяна на широкий двор // В открытом платьице выходит, // На месяц зеркало наводит; // Но в темном зеркале одна // Дрожит печальная луна… // Чу… снег хрустит… прохожий; дева // К нему на цыпочках летит, // И голосок ее звучит // Нежней свирельного
напева: // Как ваше имя? Смотрит он // И
отвечает: Агафон.
Но день протек, и нет ответа. // Другой настал: всё нет, как нет. // Бледна как тень, с утра одета, // Татьяна ждет: когда ж ответ? // Приехал Ольгин обожатель. // «Скажите: где же ваш приятель? — // Ему вопрос хозяйки
был. — // Он что-то нас совсем забыл». // Татьяна, вспыхнув, задрожала. // «Сегодня
быть он обещал, — // Старушке Ленский
отвечал, — // Да, видно, почта задержала». — // Татьяна потупила взор, // Как будто слыша злой укор.
Скажи: которая Татьяна?» — // «Да та, которая грустна // И молчалива, как Светлана, // Вошла и села у окна». — // «Неужто ты влюблен в меньшую?» — // «А что?» — «Я выбрал бы другую, // Когда б я
был, как ты, поэт. // В чертах у Ольги жизни нет, // Точь-в-точь в Вандиковой Мадонне: // Кругла, красна лицом она, // Как эта глупая луна // На этом глупом небосклоне». // Владимир сухо
отвечал // И после во весь путь молчал.
— Нет, не повалю, —
отвечал Собакевич, — покойник
был меня покрепче, — и, вздохнувши, продолжал: — Нет, теперь не те люди; вот хоть и моя жизнь, что за жизнь? так как-то себе…
Иван Антонович как будто бы и не слыхал и углубился совершенно в бумаги, не
отвечая ничего. Видно
было вдруг, что это
был уже человек благоразумных лет, не то что молодой болтун и вертопляс. Иван Антонович, казалось, имел уже далеко за сорок лет; волос на нем
был черный, густой; вся середина лица выступала у него вперед и пошла в нос, — словом, это
было то лицо, которое называют в общежитье кувшинным рылом.