Признаться сказать, ни в какое время года Колотовка не представляет отрадного зрелища; но особенно грустное чувство возбуждает она, когда июльское сверкающее солнце своими неумолимыми лучами затопляет и бурые, полуразметанные крыши домов, и этот глубокий овраг, и выжженный, запыленный выгон, по которому безнадежно скитаются худые, длинноногие курицы, и серый осиновый сруб с дырами вместо окон, остаток прежнего барского дома, кругом заросший крапивой, бурьяном и полынью и покрытый гусиным пухом, черный, словно раскаленный пруд, с каймой из полувысохшей грязи и сбитой набок плотиной, возле которой, на мелко истоптанной, пепеловидной земле овцы, едва дыша и чихая от жара, печально теснятся друг к дружке и с унылым терпеньем наклоняют головы
как можно ниже, как будто выжидая, когда ж пройдет наконец этот невыносимый зной.
Неточные совпадения
Все лицо его было невелико, худо, в веснушках, книзу заострено,
как у белки; губы едва было
можно различить; но странное впечатление производили его большие, черные, жидким блеском блестевшие глаза; они, казалось, хотели что-то высказать, для чего на языке, — на его языке по крайней мере, — не было слов.
—
Как для чего?.. Коростель — это дичь: его есть
можно.
— И сам ума не приложу, батюшка, отцы вы наши: видно, враг попутал. Да, благо, подле чужой межи оказалось; а только, что греха таить, на нашей земле. Я его тотчас на чужой-то клин и приказал стащить, пока
можно было, да караул приставил и своим заказал: молчать, говорю. А становому на всякий случай объяснил: вот
какие порядки, говорю; да чайком его, да благодарность… Ведь что, батюшка, думаете? Ведь осталось у чужаков на шее; а ведь мертвое тело, что двести рублев —
как калач.
— Кому же и знать, Николай Еремеич: вы здесь,
можно сказать, первое лицо-с. Ну, так
как же-с? — продолжал незнакомый мне голос, — чем же мы порешим, Николай Еремеич? Позвольте полюбопытствовать.
Состоял он в молодые годы адъютантом у какого-то значительного лица, которого иначе и не называет
как по имени и по отчеству; говорят, будто бы он принимал на себя не одни адъютантские обязанности, будто бы, например, облачившись в полную парадную форму и даже застегнув крючки, парил своего начальника в бане — да не всякому слуху
можно верить.
Небольшое сельцо Колотовка, принадлежавшее некогда помещице, за лихой и бойкий нрав прозванной в околотке Стрыганихой (настоящее имя ее осталось неизвестным), а ныне состоящее за каким-то петербургским немцем, лежит на скате голого холма, сверху донизу рассеченного страшным оврагом, который, зияя
как бездна, вьется, разрытый и размытый, по самой середине улицы и пуще реки, — через реку
можно по крайней мере навести мост, — разделяет обе стороны бедной деревушки.
Листья чуть шумели над моей головой; по одному их шуму
можно было узнать,
какое тогда стояло время года.
Это было существо доброе, умное, молчаливое, с теплым сердцем; но, бог знает отчего, от долгого ли житья в деревне, от других ли
каких причин, у ней на дне души (если только есть дно у души) таилась рана, или, лучше сказать, сочилась ранка, которую ничем не
можно было излечить, да и назвать ее ни она не умела, ни я не мог.
— Приятная нонеча стоит погода, — продолжал Недопюскин и с благодарностию посмотрел на меня,
как будто бы погода от меня зависела, — хлеба,
можно сказать, удивительные.
—
Как не надо? Из цыганки-проходимицы в барыни попала — да не надо?
Как не надо, хамово ты отродье? Разве этому
можно поверить? Тут измена кроется, измена!
— А
какой у вас конь богатейший! — поспешил прибавить дьякон, — вот уж точно
можно чести приписать.
—
Как же ты это так, братец? Разве этак
можно, а? Иль ты не знаешь, что за это… ответственность бывает большая, а?
Филофей ничего ему не возразил,
как бы сознавая, что называться Филофеем точно не совсем ловко и что за такое имя даже упрекать
можно человека, хотя собственно виноват тут поп, которого при крещении не ублаготворили
как следует.
Я приподнялся на сене. Голова коренника не шевелилась над водою. Только и
можно было видеть, при ясном свете месяца,
как одно его ухо чуть-чуть двигалось то взад, то вперед.
Порой, вдруг находя себя где-нибудь в отдаленной и уединенной части города, в каком-нибудь жалком трактире, одного, за столом, в размышлении, и едва помня, как он попал сюда, он вспоминал вдруг о Свидригайлове: ему вдруг слишком ясно и тревожно сознавалось, что надо бы,
как можно скорее, сговориться с этим человеком и, что возможно, порешить окончательно.
Неточные совпадения
Как их писали в мощны годы, //
Как было встарь заведено…» // — Одни торжественные оды! // И, полно, друг; не всё ль равно? // Припомни, что сказал сатирик! // «Чужого толка» хитрый лирик // Ужели для тебя сносней // Унылых наших рифмачей? — // «Но всё в элегии ничтожно; // Пустая цель ее жалка; // Меж тем цель оды высока // И благородна…» Тут бы
можно // Поспорить нам, но я молчу: // Два века ссорить не хочу.
Он думал о благополучии дружеской жизни, о том,
как бы хорошо было жить с другом на берегу какой-нибудь реки, потом чрез эту реку начал строиться у него мост, потом огромнейший дом с таким высоким бельведером, [Бельведер — буквально: прекрасный вид; здесь: башня на здании.] что
можно оттуда видеть даже Москву и там пить вечером чай на открытом воздухе и рассуждать о каких-нибудь приятных предметах.
Он думал отыскать в нем свойства самого хозяина, —
как по раковине
можно судить,
какого рода сидела в ней устрица или улитка.
К нему спокойно
можно подойти и ухватить его за ногу, в ответ на что он только топырится или корячится,
как говорит народ.
Тогда, казалось ему, все бы устроилось
как следует, и хозяйство бы пошло, и прорехи все бы заплатались, и доходы
можно учетверить, и себя привести в возможность выплатить все долги.