Бедные матери, скрывающие, как позор, следы любви, как грубо и безжалостно гонит их мир и гонит в то время, когда женщине так нужен покой
и привет, дико отравляя ей те незаменимые минуты полноты, в которые жизнь, слабея, склоняется под избытком счастия…
Хотя печальное и тягостное впечатление житья в Багрове было ослаблено последнею неделею нашего там пребывания, хотя длинная дорога также приготовила меня к той жизни, которая ждала нас в Уфе, но, несмотря на то, я почувствовал необъяснимую радость и потом спокойную уверенность, когда увидел себя перенесенным совсем к другим людям, увидел другие лица, услышал другие речи и голоса, когда увидел любовь к себе от дядей и от близких друзей моего отца и матери, увидел ласку
и привет от всех наших знакомых.
Граф Маржецкий в течение целого вечера служил предметом внимания, разговоров и замечаний, из которых почти все были в его пользу. Русское общество, видимо, желало показать ему радушие
и привет, и притом так, чтобы он, высланец на чужбину, почувствовал это. Но главное, всем очень хотелось постоянно заявлять, что они не варвары, а очень цивилизованные люди.
Неточные совпадения
Он был не глуп;
и мой Евгений, // Не уважая сердца в нем, // Любил
и дух его суждений, //
И здравый толк о том, о сем. // Он с удовольствием, бывало, // Видался с ним,
и так нимало // Поутру не был удивлен, // Когда его увидел он. // Тот после первого
привета, // Прервав начатый разговор, // Онегину, осклабя взор, // Вручил записку от поэта. // К окну Онегин подошел //
И про себя ее прочел.
От хладного разврата света // Еще увянуть не успев, // Его душа была согрета //
Приветом друга, лаской дев; // Он сердцем милый был невежда, // Его лелеяла надежда, //
И мира новый блеск
и шум // Еще пленяли юный ум. // Он забавлял мечтою сладкой // Сомненья сердца своего; // Цель жизни нашей для него // Была заманчивой загадкой, // Над ней он голову ломал //
И чудеса подозревал.
Пошли
приветы, поздравленья: // Татьяна всех благодарит. // Когда же дело до Евгенья // Дошло, то девы томный вид, // Ее смущение, усталость // В его душе родили жалость: // Он молча поклонился ей; // Но как-то взор его очей // Был чудно нежен. Оттого ли, // Что он
и вправду тронут был, // Иль он, кокетствуя, шалил, // Невольно ль, иль из доброй воли, // Но взор сей нежность изъявил: // Он сердце Тани оживил.
— Пьяный я — плакать начинаю, ей-богу! Плачу
и плачу,
и черт знает о чем плачу, честное слово! Ну, спасибо вам за
привет и ласку…
А Дмитрий Федорович, которому Грушенька, улетая в новую жизнь, «велела» передать свой последний
привет и заказала помнить навеки часок ее любви, был в эту минуту, ничего не ведая о происшедшем с нею, тоже в страшном смятении
и хлопотах.