Неточные совпадения
— Нет, — сказал я вслух, — тележки мне
не надо; я завтра около твоей усадьбы похожу и,
если позволишь, останусь ночевать у тебя в сенном сарае.
Если б речь шла
не о собаке, я бы употребил слово: разочарованность.
«Что с вами?» — «Доктор, ведь я умру?» — «Помилуй Бог!» — «Нет, доктор, нет, пожалуйста,
не говорите мне, что я буду жива…
не говорите…
если б вы знали… послушайте, ради Бога
не скрывайте от меня моего положения! — а сама так скоро дышит.
—
Если я буду знать наверное, что я умереть должна… я вам тогда все скажу, все!» — «Александра Андреевна, помилуйте!» — «Послушайте, ведь я
не спала нисколько, я давно на вас гляжу… ради Бога… я вам верю, вы человек добрый, вы честный человек, заклинаю вас всем, что есть святого на свете, — скажите мне правду!
«Вот
если бы я знала, что я в живых останусь и опять в порядочные барышни попаду, мне бы стыдно было, точно стыдно… а то что?» — «Да кто вам сказал, что вы умрете?» — «Э, нет, полно, ты меня
не обманешь, ты лгать
не умеешь, посмотри на себя».
Потом сказал Александр Владимирыч, что помещику грешно
не заботиться о благосостоянии крестьян, что крестьяне от Бога поручены, что, наконец,
если здраво рассудить, их выгоды и наши выгоды — все едино: им хорошо — нам хорошо, им худо — нам худо… и что, следовательно, грешно и нерассудительно
не соглашаться из пустяков…
Мы пошли было с Ермолаем вдоль пруда, но, во-первых, у самого берега утка, птица осторожная,
не держится; во-вторых,
если даже какой-нибудь отсталый и неопытный чирок и подвергался нашим выстрелам и лишался жизни, то достать его из сплошного майера наши собаки
не были в состоянии: несмотря на самое благородное самоотвержение, они
не могли ни плавать, ни ступать по дну, а только даром резали свои драгоценные носы об острые края тростников.
— Позвольте себя рекомендовать, — начал он мягким и вкрадчивым голосом, — я здешний охотник Владимир… Услышав о вашем прибытии и узнав, что вы изволили отправиться на берега нашего пруда, решился,
если вам
не будет противно, предложить вам свои услуги.
Со всем тем я по крайней мере
не слишком охотно его посещаю, и
если бы
не тетерева и
не куропатки, вероятно, совершенно бы с ним раззнакомился.
Странное какое-то беспокойство овладевает вами в его доме; даже комфорт вас
не радует, и всякий раз, вечером, когда появится перед вами завитый камердинер в голубой ливрее с гербовыми пуговицами и начнет подобострастно стягивать с вас сапоги, вы чувствуете, что
если бы вместо его бледной и сухопарой фигуры внезапно предстали перед вами изумительно широкие скулы и невероятно тупой нос молодого дюжего парня, только что взятого барином от сохи, но уже успевшего в десяти местах распороть по швам недавно пожалованный нанковый кафтан, — вы бы обрадовались несказанно и охотно бы подверглись опасности лишиться вместе с сапогом и собственной вашей ноги вплоть до самого вертлюга…
Уже несколько часов бродил я с ружьем по полям и, вероятно, прежде вечера
не вернулся бы в постоялый двор на большой Курской дороге, где ожидала меня моя тройка,
если б чрезвычайно мелкий и холодный дождь, который с самого утра,
не хуже старой девки, неугомонно и безжалостно приставал ко мне,
не заставил меня наконец искать где-нибудь поблизости хотя временного убежища.
Ведь
если бы светлейший князь Михайло Илларионович
не выгнал Бонапартишки, ведь тебя бы теперь какой-нибудь мусье палкой по маковке колотил.
Она, изволите видеть, вздумала окончательно развить, довоспитать такую, как она выражалась, богатую природу и, вероятно, уходила бы ее, наконец, совершенно,
если бы, во-первых, недели через две
не разочаровалась «вполне» насчет приятельницы своего брата, а во-вторых,
если бы
не влюбилась в молодого проезжего студента, с которым тотчас же вступила в деятельную и жаркую переписку; в посланиях своих она, как водится, благословляла его на святую и прекрасную жизнь, приносила «всю себя» в жертву, требовала одного имени сестры, вдавалась в описания природы, упоминала о Гете, Шиллере, Беттине и немецкой философии — и довела наконец бедного юношу до мрачного отчаяния.
Четвертого дня Петра Михайловича, моего покровителя,
не стало. Жестокий удар паралича лишил меня сей последней опоры. Конечно, мне уже теперь двадцатый год пошел; в течение семи лет я сделал значительные успехи; я сильно надеюсь на свой талант и могу посредством его жить; я
не унываю, но все-таки,
если можете, пришлите мне, на первый случай, двести пятьдесят рублей ассигнациями. Целую ваши ручки и остаюсь» и т. д.
Выражение его смуглого с свинцовым отливом лица, особенно его бледных губ, можно было бы назвать почти свирепым,
если б оно
не было так спокойно-задумчиво.
В этом человеке было много загадочного; казалось, какие-то громадные силы угрюмо покоились в нем, как бы зная, что раз поднявшись, что сорвавшись раз на волю, они должны разрушить и себя и все, до чего ни коснутся; и я жестоко ошибаюсь,
если в жизни этого человека
не случилось уже подобного взрыва,
если он, наученный опытом и едва спасшись от гибели, неумолимо
не держал теперь самого себя в ежовых рукавицах.
Не знаю, чем бы разрешилось всеобщее томленье,
если б Яков вдруг
не кончил на высоком, необыкновенно тонком звуке — словно голос у него оборвался.
— Да, — продолжал он со вздохом, — бывают случаи… хотя, например, и со мной. Вот,
если хотите, я вам расскажу. Впрочем,
не знаю…
О Боже мой!
если б они знали… да я именно и гибну оттого, что во мне решительно нет ничего оригинального, ничего, кроме таких выходок, как, например, мой теперешний разговор с вами; но ведь эти выходки гроша медного
не стоят.
— И между тем, — продолжал он с жаром, — я бы
не желал внушить вам дурное мнение о покойнице. Сохрани Бог! Это было существо благороднейшее, добрейшее, существо любящее и способное на всякие жертвы, хотя я должен, между нами, сознаться, что
если бы я
не имел несчастия ее лишиться, я бы, вероятно,
не был в состоянии разговаривать сегодня с вами, ибо еще до сих пор цела балка в грунтовом моем сарае, на которой я неоднократно собирался повеситься!
Это было существо доброе, умное, молчаливое, с теплым сердцем; но, бог знает отчего, от долгого ли житья в деревне, от других ли каких причин, у ней на дне души (
если только есть дно у души) таилась рана, или, лучше сказать, сочилась ранка, которую ничем
не можно было излечить, да и назвать ее ни она
не умела, ни я
не мог.
— Нет, ради Бога, — прервал он меня, —
не спрашивайте моего имени ни у меня, ни у других. Пусть я останусь для вас неизвестным существом, пришибленным судьбою Васильем Васильевичем. Притом же я, как человек неоригинальный, и
не заслуживаю особенного имени… А уж
если вы непременно хотите мне дать какую-нибудь кличку, так назовите… назовите меня Гамлетом Щигровского уезда. Таких Гамлетов во всяком уезде много, но, может быть, вы с другими
не сталкивались… Засим прощайте.
Господь ведает, что бы сталось с Тихоном,
если бы последний из его благодетелей, разбогатевший откупщик,
не вздумал в веселый час приписать в своем завещании: а Зёзе (Тихону тож) Недопюскину предоставляю в вечное и потомственное владение благоприобретенную мною деревню Бесселендеевку со всеми угодьями.
— Деньги я тебе заплачу, я тебе заплачу сполна, до последней копейки, — кричал Чертопханов, — а только я задушу тебя, как последнего цыпленка,
если ты сейчас
не скажешь мне…
— Лейба! — закричал вдруг Чертопханов, — Лейба, посмотри на меня! Ведь я рассудка лишился, я сам
не свой!.. Я руки на тебя наложу,
если ты мне
не поможешь!
Охваченный ночным холодом, он бы, наверное, захмелел от выпитой им водки,
если бы…
если бы
не другой, более сильный хмель, который обуял его всего.