Неточные совпадения
Я мужик…» — «Да
вот и я мужик, а вишь…» При
этом слове Хорь поднимал свою ногу и показывал Калинычу сапог, скроенный, вероятно, из мамонтовой кожи.
Ее, как следует, одели, положили на стол —
вот в
этой комнате.
— Нет, старого времени мне особенно хвалить не из чего.
Вот хоть бы, примером сказать, вы помещик теперь, такой же помещик, как ваш покойный дедушка, а уж власти вам такой не будет! да и вы сами не такой человек. Нас и теперь другие господа притесняют; но без
этого обойтись, видно, нельзя. Перемелется — авось мука будет. Нет, уж я теперь не увижу, чего в молодости насмотрелся.
Так
вот от
этого и нельзя нам, маленьким людям, очень-то жалеть о старых порядках.
— Нет, уж
вот от
этого увольте, — поспешно проговорил он, — право… и сказал бы вам… да что! (Овсяников рукой махнул.) Станемте лучше чай кушать… Мужики, как есть мужики; а впрочем, правду сказать, как же и быть-то нам?
Вот-с в один день говорит он мне: «Любезный друг мой, возьми меня на охоту: я любопытствую узнать — в чем состоит
эта забава».
— Да, понравился! — подхватил Ильюша. — Как же! Защекотать она его хотела,
вот что она хотела.
Это ихнее дело,
этих русалок-то.
— Примеч. авт.]; знаешь, оно еще все камышом заросло;
вот пошел я мимо
этого бучила, братцы мои, и вдруг из того-то бучила как застонет кто-то, да так жалостливо, жалостливо: у-у… у-у… у-у!
— А
вот того, что утонул, — отвечал Костя, — в
этой вот в самой реке.
— Оси у меня нет, — прибавил он после небольшого молчания, —
эта вот не годится (он указал на свою тележку), у вас, чай, телега большая.
— А не знаю, — отвечал Касьян, — на чем вы поедете; разве
вот на
этом животике, — прибавил он со вздохом.
Волшебными подводными островами тихо наплывают и тихо проходят белые круглые облака — и
вот вдруг все
это море,
этот лучезарный воздух,
эти ветки и листья, облитые солнцем, — все заструится, задрожит беглым блеском, и поднимется свежее, трепещущее лепетанье, похожее на бесконечный мелкий плеск внезапно набежавшей зыби.
— Нет, а так: задачи в жизни не вышло. Да
это всё под Богом, все мы под Богом ходим; а справедлив должен быть человек —
вот что! Богу угоден, то есть.
— Лучше… лучше. Там места привольные, речные, гнездо наше; а здесь теснота, сухмень… Здесь мы осиротели. Там у нас, на Красивой-то на Мечи, взойдешь ты на холм, взойдешь — и, Господи Боже мой, что
это? а?.. И река-то, и луга, и лес; а там церковь, а там опять пошли луга. Далече видно, далече.
Вот как далеко видно… Смотришь, смотришь, ах ты, право! Ну, здесь точно земля лучше: суглинок, хороший суглинок, говорят крестьяне; да с меня хлебушка-то всюду вдоволь народится.
— Да уж
это я знаю. А
вот и ученый пес у тебя и хороший, а ничего не смог. Подумаешь, люди-то, люди, а?
Вот и зверь, а что из него сделали?
— Барыня приказала, — продолжал он, пожав плечами, — а вы погодите… вас еще в свинопасы произведут. А что я портной, и хороший портной, у первых мастеров в Москве обучался и на енаралов шил…
этого у меня никто не отнимет. А вы чего храбритесь?.. чего? из господской власти вышли, что ли? вы дармоеды, тунеядцы, больше ничего. Меня отпусти на волю — я с голоду не умру, я не пропаду; дай мне пашпорт — я оброк хороший взнесу и господ удоблетворю. А вы что? Пропадете, пропадете, словно мухи,
вот и все!
— А что будешь делать с размежеваньем? — отвечал мне Мардарий Аполлоныч. — У меня
это размежевание
вот где сидит. (Он указал на свой затылок.) И никакой пользы я от
этого размежевания не предвижу. А что я конопляники у них отнял и сажалки, что ли, там у них не выкопал, — уж про
это, батюшка, я сам знаю. Я человек простой, по-старому поступаю. По-моему: коли барин — так барин, а коли мужик — так мужик…
Вот что.
Вот она,
эта простая и вместе с тем глубокая женщина!
Увы! ничто не прочно на земле. Все, что я вам рассказал о житье-бытье моей доброй помещицы, — дело прошедшее; тишина, господствовавшая в ее доме, нарушена навеки. У ней теперь,
вот уже более года, живет племянник, художник из Петербурга.
Вот как
это случилось.
— Иди, иди же! — залепетал он, с усилием поднимая густые брови, — иди, Моргач, иди! экой ты, братец, ползешь, право слово.
Это нехорошо, братец. Тут ждут тебя, а ты
вот ползешь… Иди.
Да разве я в своих холопьях не вольна?» — «Да ведь она не ваша!» — «Ну, уж про
это Марья Ильинична знает; не ваше, батюшка, дело; а
вот я ужо Матрешке-то покажу, чья она холопка».
— «Ну,
вот видишь; а брат твой от
этого не пропадет».
Вот я и смотрю, куда
это она едет?
Вот приезжает и говорит: так и так, Петр Петрович, — как же вы
это так?..
Я ему говорю: «Ну, об
этом мы, разумеется, с вами побеседуем, а
вот не хотите ли перекусить с дороги?» Перекусить-то он согласился, но говорит: «Правосудие требует, Петр Петрович, сами посудите».
—
Вот и
это хороший человек… Не правда ли, Вася, ты хороший человек? На твое здоровье!
— Я не знаю; вы
это лучше знаете, Виктор Александрыч.
Вот вы едете, и хоть бы словечко… Чем я заслужила?
Вот как
это делалось: вызывали, например, Войницына.
— А
вот мой личный враг идет, — промолвил он, вдруг вернувшись ко мне, — видите
этого толстого человека с бурым лицом и щетиной на голове, вон что шапку сгреб в руку да по стенке пробирается и на все стороны озирается, как волк?
—
Вот вы теперь смотрите на меня, — продолжал он, поправив свой колпак, — и, вероятно, самих себя спрашиваете: как же
это я не заметил его сегодня?
— А
вот что: кружок — да
это гибель всякого самобытного развития; кружок —
это безобразная замена общества, женщины, жизни; кружок… о, да постойте; я вам скажу, что такое кружок!
Вот и тут я оказался вздорным человеком; мне бы преспокойно переждать
эту напасть,
вот как выжидают конца крапивной лихорадки, и те же снисходительные люди снова раскрыли бы мне свои объятия, те же дамы снова улыбнулись бы на мои речи…
Эти два господина сильно возбудили мое любопытство… Что могло связать узами неразрывной дружбы два существа, столь разнородные? Я начал наводить справки.
Вот что я узнал.
И
вот оно выросло,
это произведение, начало, как говорится, «жить».
— Как зе мозно, васе благородие! Я цестный зид, я не украл, а для васего благородия достал, точно! И уз старался я, старался! Зато и конь! Такого коня по всему Дону другого найти никак невозмозно. Посмотрите, васе благородие, что
это за конь такой!
Вот позалуйте, сюда! Тпру… тпру… повернись, стань зе боком! А мы седло снимем. Каков! Васе благородие?
Вот что думалось иногда Чертопханову, и горечью отзывались в нем
эти думы. Зато в другое время пустит он своего коня во всю прыть по только что вспаханному полю или заставит его соскочить на самое дно размытого оврага и по самой круче выскочить опять, и замирает в нем сердце от восторга, громкое гикание вырывается из уст, и знает он, знает наверное, что
это под ним настоящий, несомненный Малек-Адель, ибо какая другая лошадь в состоянии сделать то, что делает
эта?
Вот когда действительно все кончено, все лопнуло, последняя карта убита! Все разом рухнуло от одного
этого слова: «белеют»!
—
Вот так и лежу, барин, седьмой годок. Летом-то я здесь лежу, в
этой плетушке, а как холодно станет — меня в предбанник перенесут. Там лежу.
— Только
вот беда моя: случается, целая неделя пройдет, а я не засну ни разу. В прошлом году барыня одна проезжала, увидела меня, да и дала мне сткляночку с лекарством против бессонницы; по десяти капель приказала принимать. Очень мне помогало, и я спала; только теперь давно та сткляночка выпита… Не знаете ли, что
это было за лекарство и как его получить?
—
Эти у нас луга Святоегорьевскими прозываются, — обратился он ко мне. — А за ними — так Великокняжеские пойдут; других таких лугов по всей Расеи нету… Уж на что красиво! — Коренник фыркнул и встряхнулся… — Господь с тобою!.. — промолвил Филофей степенно и вполголоса. — На что красиво! — повторил он и вздохнул, а потом протяжно крякнул. —
Вот скоро сенокосы начнутся, и что тут
этого самого сена нагребут — беда! А в заводях рыбы тоже много. Лещи такие! — прибавил он нараспев. — Одно слово: умирать не надо.
— Эва! глянь-ка! над озером-то… аль чапля стоит? неужели она и ночью рыбу ловит? Эх-ма! сук
это — не чапля.
Вот маху-то дал! а все месяц обманывает.
И
вот опять прошло минут двадцать… В течение последних из
этих двадцати минут сквозь стук и грохот собственного экипажа нам уже слышался другой стук и другой грохот…
— Я с удовольствием… возьмите… — поспешно проговорил я и, достав кошелек из кармана, вынул оттуда два целковых; в то время серебряные деньги еще водились на Руси. —
Вот, коли
этого довольно.
Неточные совпадения
Бобчинский. Сначала вы сказали, а потом и я сказал. «Э! — сказали мы с Петром Ивановичем. — А с какой стати сидеть ему здесь, когда дорога ему лежит в Саратовскую губернию?» Да-с. А
вот он-то и есть
этот чиновник.
Анна Андреевна. После?
Вот новости — после! Я не хочу после… Мне только одно слово: что он, полковник? А? (С пренебрежением.)Уехал! Я тебе вспомню
это! А все
эта: «Маменька, маменька, погодите, зашпилю сзади косынку; я сейчас».
Вот тебе и сейчас!
Вот тебе ничего и не узнали! А все проклятое кокетство; услышала, что почтмейстер здесь, и давай пред зеркалом жеманиться: и с той стороны, и с
этой стороны подойдет. Воображает, что он за ней волочится, а он просто тебе делает гримасу, когда ты отвернешься.
Городничий. Я здесь напишу. (Пишет и в то же время говорит про себя.)А
вот посмотрим, как пойдет дело после фриштика да бутылки толстобрюшки! Да есть у нас губернская мадера: неказиста на вид, а слона повалит с ног. Только бы мне узнать, что он такое и в какой мере нужно его опасаться. (Написавши, отдает Добчинскому, который подходит к двери, но в
это время дверь обрывается и подслушивавший с другой стороны Бобчинский летит вместе с нею на сцену. Все издают восклицания. Бобчинский подымается.)
Хлестаков. Возьмите, возьмите;
это порядочная сигарка. Конечно, не то, что в Петербурге. Там, батюшка, я куривал сигарочки по двадцати пяти рублей сотенка, просто ручки потом себе поцелуешь, как выкуришь.
Вот огонь, закурите. (Подает ему свечу.)
Купцы. Ей-ей! А попробуй прекословить, наведет к тебе в дом целый полк на постой. А если что, велит запереть двери. «Я тебя, — говорит, — не буду, — говорит, — подвергать телесному наказанию или пыткой пытать —
это, говорит, запрещено законом, а
вот ты у меня, любезный, поешь селедки!»