— Мне кажется, — говорила Лиза несколько мгновений спустя, — если бы он точно
меня любил, он бы не написал этого письма; он должен был бы чувствовать, что я не могу отвечать ему теперь.
— Нет, — промолвила она и отвела назад уже протянутую руку, — нет, Лаврецкий (она в первый раз так его называла), не дам я вам моей руки. К чему? Отойдите, прошу вас. Вы знаете, я вас люблю… да,
я люблю вас, — прибавила она с усилием, — но нет… нет.
Неточные совпадения
— Вот и в вашем доме, — продолжал он, — матушка ваша, конечно, ко
мне благоволит — она такая добрая; вы… впрочем,
я не знаю вашего мнения обо
мне; зато ваша тетушка просто
меня терпеть не может.
Я ее тоже, должно быть, обидел каким-нибудь необдуманным, глупым словом. Ведь она
меня не
любит, не правда ли?
— Ну, хоть чаю напейся, мой батюшка. Господи боже мой! Приехал невесть откуда, и чашки чаю ему не дадут. Лиза, пойди похлопочи, да поскорей.
Я помню, маленький он был обжора страшный, да и теперь, должно быть, покушать
любит.
Я ее при жизни не
любила, а нечего сказать, с характером была девка.
— Вы, звезды, чистые звезды, — повторил Лемм… — Вы взираете одинаково на правых и на виновных… но одни невинные сердцем, — или что-нибудь в этом роде… вас понимают, то есть нет, — вас
любят. Впрочем,
я не поэт, куда
мне! Но что-нибудь в этом роде, что-нибудь высокое.
— И вы тоже, — продолжал он постепенно утихавшим голосом, — вы знаете, кто
любит, кто умеет
любить, потому что вы, чистые, вы одни можете утешить… Нет, это все не то!
Я не поэт, — промолвил он, — но что-нибудь в этом роде…
— Вы добры, — повторил Лаврецкий. —
Я топорный человек, а чувствую, что все должны вас
любить. Вот хоть бы Лемм; он просто влюблен в вас.
— Он хороший человек; отчего же
мне его не
любить?
— Вы то же самое и в тех же самых выражениях сказали
мне четвертого дня.
Я желаю знать,
любите ли вы его тем сильным, страстным чувством, которое мы привыкли называть любовью?
—
Я вас
люблю, — проговорил он снова, —
я готов отдать вам всю жизнь мою.
Я его
люблю, но этого
я ему никогда не прощу.
— А потом, что это у вас за ангелочек эта Адочка, что за прелесть! Как она мила, какая умненькая; по-французски как говорит; и по-русски понимает —
меня тетенькой назвала. И знаете ли, этак чтобы дичиться, как все почти дети в ее годы дичатся, — совсем этого нет. На вас так похожа, Федор Иваныч, что ужас. Глаза, брови… ну вы, как есть — вы.
Я маленьких таких детей не очень
люблю, признаться; но в вашу дочку просто влюбилась.
Слезы закапали по щекам Марьи Дмитриевны; она не утирала их: она
любила плакать. Лаврецкий сидел как на угольях. «Боже мой, — думал он, — что же это за пытка, что за день
мне выдался сегодня!»
Придет ли час моей свободы? // Пора, пора! — взываю к ней; // Брожу над морем, жду погоды, // Маню ветрила кораблей. // Под ризой бурь, с волнами споря, // По вольному распутью моря // Когда ж начну я вольный бег? // Пора покинуть скучный брег // Мне неприязненной стихии, // И средь полуденных зыбей, // Под небом Африки моей, // Вздыхать о сумрачной России, // Где я страдал, где
я любил, // Где сердце я похоронил.
Попал я на один танцевальный так называемый вечер, — клоак страшный (а
я люблю клоаки именно с грязнотцой), ну, разумеется, канкан, каких нету и каких в мое время и не было.
—
Я люблю иначе, — сказала она, опрокидываясь спиной на скамью и блуждая глазами в несущихся облаках. — Мне без вас скучно; расставаться с вами не надолго — жаль, надолго — больно. Я однажды навсегда узнала, увидела и верю, что вы меня любите, — и счастлива, хоть не повторяйте мне никогда, что любите меня. Больше и лучше любить я не умею.
Я люблю женщин для того, что они соответственное имеют сложение моей нежности; а более люблю сельских женщин или крестьянок для того, что они не знают еще притворства, не налагают на себя личины притворныя любви, а когда любят, то любят от всего сердца и искренно.
Неточные совпадения
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут.
Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати
я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах //
Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу //
Я безотрадно испытал. // Блажен, кто с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но
я,
любя, был глуп и нем.
Дианы грудь, ланиты Флоры // Прелестны, милые друзья! // Однако ножка Терпсихоры // Прелестней чем-то для
меня. // Она, пророчествуя взгляду // Неоцененную награду, // Влечет условною красой // Желаний своевольный рой. //
Люблю ее, мой друг Эльвина, // Под длинной скатертью столов, // Весной на мураве лугов, // Зимой на чугуне камина, // На зеркальном паркете зал, // У моря на граните скал.
Увы, Татьяна увядает; // Бледнеет, гаснет и молчит! // Ничто ее не занимает, // Ее души не шевелит. // Качая важно головою, // Соседи шепчут меж собою: // Пора, пора бы замуж ей!.. // Но полно. Надо
мне скорей // Развеселить воображенье // Картиной счастливой любви. // Невольно, милые мои, //
Меня стесняет сожаленье; // Простите
мне:
я так
люблю // Татьяну милую мою!
Увы, на разные забавы //
Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, //
Я балы б до сих пор
любил. //
Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; //
Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго
я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, //
Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце
мне.