Неточные совпадения
— Лета ихние!
Что делать-с! — заметил Гедеоновский. — Вот они изволят
говорить: кто не хитрит. Да кто нонеча не хитрит? Век уж такой. Один мой приятель, препочтенный и, доложу
вам, не малого чина человек,
говаривал:
что нонеча, мол, курица, и та с хитростью к зерну приближается — все норовит, как бы сбоку подойти. А как погляжу я на
вас, моя барыня, нрав-то у
вас истинно ангельский; пожалуйте-ка мне вашу белоснежную ручку.
—
Вы изволите
говорить,
что я обыграл
вас, — промолвил Гедеоновский, — а на прошлой неделе кто у меня выиграл двенадцать рублей? да еще…
—
Что вы это
говорите, Владимир Николаич! Этот немец, бедный, одинокий, убитый человек — и
вам его не жаль?
Вам хочется дразнить его?
— Послушайте, — сказал он, — не будемте больше
говорить обо мне; станемте разыгрывать нашу сонату. Об одном только прошу я
вас, — прибавил он, разглаживая рукою листы лежавшей на пюпитре тетради, — думайте обо мне,
что хотите, называйте меня даже эгоистом — так и быть! но не называйте меня светским человеком: эта кличка мне нестерпима… Anch’io sono pittore. [И я тоже художник (итал.).] Я тоже артист, хотя плохой, и это, а именно то,
что я плохой артист, — я
вам докажу сейчас же на деле. Начнем же.
Внизу, на пороге гостиной, улучив удобное мгновение, Владимир Николаич прощался с Лизой и
говорил ей, держа ее за руку: «
Вы знаете, кто меня привлекает сюда;
вы знаете, зачем я беспрестанно езжу в ваш дом; к
чему тут слова, когда и так все ясно».
— Очень он мне был жалок сегодня, — подхватил Лаврецкий, — с своим неудавшимся романсом. Быть молодым и не уметь — это сносно; но состариться и не быть в силах — это тяжело. И ведь обидно то,
что не чувствуешь, когда уходят силы. Старику трудно переносить такие удары!.. Берегитесь, у
вас клюет…
Говорят, — прибавил Лаврецкий, помолчав немного, — Владимир Николаич написал очень милый романс.
— Полноте, не
говорите так. На
что вам ваша свобода?
Вам не об этом теперь надо думать, а о прощении…
— А я доволен тем,
что показал
вам этот журнал, —
говорил Лаврецкий, идя за нею следом, — я уже привык ничего не скрывать от
вас и надеюсь,
что и
вы отплатите мне таким же доверием.
— Да… и, может быть, —
вы, ваши слова тому причиной. Помните,
что вы третьего дня
говорили? Но это слабость…
— Ах, не
говорите обо мне!
Вы и понять не можете всего того,
что молодой, неискушенный, безобразно воспитанный мальчик может принять за любовь!.. Да и, наконец, к
чему клеветать на себя? Я сейчас
вам говорил,
что я не знал счастья… нет! я был счастлив!
— От нас, от нас, поверьте мне (он схватил ее за обе руки; Лиза побледнела и почти с испугом, но внимательно глядела на него), лишь бы мы не портили сами своей жизни. Для иных людей брак по любви может быть несчастьем; но не для
вас, с вашим спокойным нравом, с вашей ясной душой! Умоляю
вас, не выходите замуж без любви, по чувству долга, отреченья,
что ли… Это то же безверие, тот же расчет, — и еще худший. Поверьте мне — я имею право это
говорить: я дорого заплатил за это право. И если ваш бог…
— Успокойтесь, тетушка,
что с
вами? —
говорила Лиза, подавая ей стакан воды. — Ведь
вы сами, кажется, не жаловали господина Паншина.
— Ты все
говоришь: ничего.
Что у
вас там внизу, опять музыка?
— И вот
что я хотела
вам еще сказать, Федор Иваныч, — продолжала Марья Дмитриевна, слегка подвигаясь к нему, — если б
вы видели, как она скромно себя держит, как почтительна! Право, это даже трогательно. А если б
вы слышали, как она о
вас отзывается! Я,
говорит, перед ним кругом виновата; я,
говорит, не умела ценить его,
говорит; это,
говорит, ангел, а не человек. Право, так и
говорит: ангел. Раскаяние у ней такое… Я, ей-богу, и не видывала такого раскаяния!
— А
что, Марья Дмитриевна, — промолвил Лаврецкий, — позвольте полюбопытствовать:
говорят, Варвара Павловна у
вас пела; во время своего раскаяния она пела — или как?..
— Ах, как
вам не стыдно так
говорить! Она пела и играла для того только, чтобы сделать мне угодное, потому
что я настоятельно ее просила об этом, почти приказывала ей. Я вижу,
что ей тяжело, так тяжело; думаю,
чем бы ее развлечь, — да и слышала-то я,
что талант у ней такой прекрасный! Помилуйте, Федор Иваныч, она совсем уничтожена, спросите хоть Сергея Петровича; убитая женщина, tout-а-fait, [Окончательно (фр.).]
что вы это?
— А потом,
что это у
вас за ангелочек эта Адочка,
что за прелесть! Как она мила, какая умненькая; по-французски как
говорит; и по-русски понимает — меня тетенькой назвала. И знаете ли, этак чтобы дичиться, как все почти дети в ее годы дичатся, — совсем этого нет. На
вас так похожа, Федор Иваныч,
что ужас. Глаза, брови… ну
вы, как есть —
вы. Я маленьких таких детей не очень люблю, признаться; но в вашу дочку просто влюбилась.
— Марья Дмитриевна, — произнес вдруг Лаврецкий, — позвольте
вас спросить, для
чего вы это все мне
говорить изволите?
— А для того, Федор Иваныч, я это
говорю,
что… ведь я
вам родственница, я принимаю в
вас самое близкое участие… я знаю, сердце у
вас добрейшее.
Неточные совпадения
Вставая с первыми лучами, // Теперь она в поля спешит // И, умиленными очами // Их озирая,
говорит: // «Простите, мирные долины, // И
вы, знакомых гор вершины, // И
вы, знакомые леса; // Прости, небесная краса, // Прости, веселая природа; // Меняю милый, тихий свет // На шум блистательных сует… // Прости ж и ты, моя свобода! // Куда, зачем стремлюся я? //
Что мне сулит судьба моя?»
— Ах,
что вы это
говорите, Софья Ивановна! — сказала дама приятная во всех отношениях и всплеснула руками.
— Управитель так и оторопел,
говорит: «
Что вам угодно?» — «А!
говорят, так вот ты как!» И вдруг, с этим словом, перемена лиц и физиогномии… «За делом! Сколько вина выкуривается по именью? Покажите книги!» Тот сюды-туды. «Эй, понятых!» Взяли, связали, да в город, да полтора года и просидел немец в тюрьме.
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала это. «И теперь, —
говорит Коробочка, — я не знаю,
говорит,
что мне делать. Заставил,
говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я,
говорит, неопытная беспомощная вдова, я ничего не знаю…» Так вот происшествия! Но только если бы
вы могли сколько-нибудь себе представить, как я вся перетревожилась.
— Да я и не
говорю, чтобы все это
вы исполнили, а по возможности,
что можно.