Иван воспитывался не дома, а у богатой старой тетки, княжны Кубенской: она назначила его своим наследником (без этого отец бы его не отпустил); одевала его, как куклу, нанимала ему всякого рода учителей, приставила к нему гувернера, француза, бывшего аббата, ученика Жан-Жака Руссо, некоего m-r Courtin de Vaucelles, ловкого и тонкого проныру, самую, как она выражалась, fine fleur [Самый цвет (фр.).] эмиграции, — и кончила тем, что чуть не семидесяти лет вышла замуж
за этого финь-флёра: перевела на его имя все свое состояние и вскоре потом, разрумяненная, раздушенная амброй a la Richelieu, [На манер Ришелье (фр.).] окруженная арапчонками, тонконогими собачками и крикливыми попугаями, умерла на шелковом кривом диванчике времен Людовика XV, с эмалевой табакеркой работы Петито в руках, — и умерла, оставленная мужем: вкрадчивый господин Куртен предпочел удалиться в Париж с ее деньгами.
Неточные совпадения
—
Это отчего? — перебила Марфа Тимофеевна, —
это что
за вздор? Человек возвратился на родину — куда ж ему деться прикажете? И благо он в чем виноват был!
— Знаю, знаю, что вы хотите сказать, — перебил ее Паншин и снова пробежал пальцами по клавишам, —
за ноты,
за книги, которые я вам приношу,
за плохие рисунки, которыми я украшаю ваш альбом, и так далее, и так далее. Я могу все
это делать — и все-таки быть эгоистом. Смею думать, что вы не скучаете со мною и что вы не считаете меня
за дурного человека, но все же вы полагаете, что я — как, бишь,
это сказано? — для красного словца не пожалею ни отца, ни приятеля.
— А ведь
это Федя! — раздался вдруг в соседней комнате
за полураскрытой дверью голос Марфы Тимофеевны, — Федя, точно!
Каждое утро он проводил
за работой, обедал отлично (Варвара Павловна была хозяйка хоть куда), а по вечерам вступал в очаровательный, пахучий, светлый мир, весь населенный молодыми веселыми лицами, — и средоточием
этого мира была та же рачительная хозяйка, его жена.
Этот m-r Jules был очень противен Варваре Павловне, но она его принимала, потому что он пописывал в разных газетах и беспрестанно упоминал о ней, называя ее то m-me de L…tzki, то m-me de ***, cette grande dame russe si distinguée, qui demeure rue de P…, [Г-жа ***,
это знатная русская дама, столь изысканная, которая живет по улице П… (фр.)] рассказывал всему свету, то есть нескольким сотням подписчиков, которым не было никакого дела до m-me L…tzki, как
эта дама, настоящая по уму француженка (une vraie française par l’ésprit) — выше
этого у французов похвал нет, — мила и любезна, какая она необыкновенная музыкантша и как она удивительно вальсирует (Варвара Павловна действительно так вальсировала, что увлекала все сердца
за краями своей легкой, улетающей одежды)… словом, пускал о ней молву по миру — а ведь
это, что ни говорите, приятно.
«Я не теряю времени, — думал он, — все
это полезно; но к будущей зиме надобно непременно вернуться в Россию и приняться
за дело».
— Скажите, пожалуйста, — начал опять Лаврецкий, — мне Марья Дмитриевна сейчас говорила об
этом… как бишь его?.. Паншине. Что
это за господин?
— Простить! — подхватил Лаврецкий. — Вы бы сперва должны были узнать,
за кого вы просите? Простить
эту женщину, принять ее опять в свой дом, ее,
это пустое, бессердечное существо! И кто вам сказал, что она хочет возвратиться ко мне? Помилуйте, она совершенно довольна своим положением… Да что тут толковать! Имя ее не должно быть произносимо вами. Вы слишком чисты, вы не в состоянии даже понять такое существо.
— Да, я
за вас молилась и молюсь каждый день. А вы, пожалуйста, не говорите легко об
этом.
— А я доволен тем, что показал вам
этот журнал, — говорил Лаврецкий, идя
за нею следом, — я уже привык ничего не скрывать от вас и надеюсь, что и вы отплатите мне таким же доверием.
— Зачем на минутку? — возразила старушка. — Что
это вы все, молодые девки,
за непоседы
за такие? Ты видишь, у меня гость: покалякай с ним, займи его.
— Перестаньте, что
это за разговор! Мне все мерещится ваша покойная жена, и вы мне страшны.
— Христофор Федорыч, что
это за чудная музыка! ради бога, впустите меня.
Лет пять продолжалась
эта блаженная жизнь, но Дмитрий Пестов умер; вдова его, барыня добрая, жалея память покойника, не хотела поступить с своей соперницей нечестно, тем более что Агафья никогда перед ней не забывалась; однако выдала ее
за скотника и сослала с глаз долой.
Лиза шла
за ней на цыпочках, едва дыша; холод и полусвет утра, свежесть и пустота церкви, самая таинственность
этих неожиданных отлучек, осторожное возвращение в дом, в постельку, — вся
эта смесь запрещенного, странного, святого потрясала девочку, проникала в самую глубь ее существа.
— Я вам уже сказала, — промолвила она, нервически подергивая губами, — что я на все буду согласна, что бы вам ни угодно было сделать со мной; на
этот раз остается мне спросить у вас: позволите ли вы мне по крайней мере поблагодарить вас
за ваше великодушие?
—
За что ты меня убила?
За что ты меня убила? — так начала свои жалобы огорченная вдова. — Кого тебе еще нужно? Чем он тебе не муж? Камер-юнкер! не интересан! Он в Петербурге на любой фрейлине мог бы жениться. А я-то, я-то надеялась! И давно ли ты к нему изменилась? Откуда-нибудь
эта туча надута, не сама собой пришла. Уж не тот ли фофан? Вот нашла советчика!
— Я слишком долго пробыла
за границей, Марья Дмитриевна, я
это знаю; но сердце у меня всегда было русское, и я не забывала своего отечества.
— Так, так;
это лучше всего. Федор Иваныч вас, однако, вовсе не ожидал… Да, поверьте моей опытности: la patrie avant tout. [Отечество прежде всего (фр.).] Ax, покажите, пожалуйста, что
это у вас
за прелестная мантилья?
Лиза слабо вспыхнула: насмешка, обида послышались ей в
этом восклицании; но она решилась не верить своим впечатлениям и села к окну
за пяльцы.
Лиза подалась вперед, покраснела — и заплакала, но не подняла Марфы Тимофеевны, не отняла своих рук: она чувствовала, что не имела права отнять их, не имела права помешать старушке выразить свое раскаяние, участие, испросить у ней прощение
за вчерашнее; и Марфа Тимофеевна не могла нацеловаться
этих бедных, бледных, бессильных рук — и безмолвные слезы лились из ее глаз и глаз Лизы; а кот Матрос мурлыкал в широких креслах возле клубка с чулком, продолговатое пламя лампадки чуть-чуть трогалось и шевелилось перед иконой, в соседней комнатке
за дверью стояла Настасья Карповна и тоже украдкой утирала себе глаза свернутым в клубочек клетчатым носовым платком.
— Да как же; тут уж
эти они, как бишь они по-вашему, дуэты пошли. И все по-итальянски: чи-чида ча-ча,настоящие сороки. Начнут ноты выводить, просто так
за душу и тянут. Паншин
этот, да вот твоя. И как
это все скоро уладилось: уж точно, по-родственному, без церемоний. А впрочем, и то сказать: собака — и та пристанища ищет; не пропадать же, благо люди не гонят.
— Ну да, то есть я хотела сказать: она ко мне приехала и я приняла ее; вот о чем я хочу теперь объясниться с вами, Федор Иваныч. Я, слава богу, заслужила, могу сказать, всеобщее уважение и ничего неприличного ни
за что на свете не сделаю. Хоть я и предвидела, что
это будет вам неприятно, однако я не решилась отказать ей, Федор Иваныч, она мне родственница — по вас: войдите в мое положение, какое же я имела право отказать ей от дома, — согласитесь?
— А потом, что
это у вас
за ангелочек
эта Адочка, что
за прелесть! Как она мила, какая умненькая; по-французски как говорит; и по-русски понимает — меня тетенькой назвала. И знаете ли, этак чтобы дичиться, как все почти дети в ее годы дичатся, — совсем
этого нет. На вас так похожа, Федор Иваныч, что ужас. Глаза, брови… ну вы, как есть — вы. Я маленьких таких детей не очень люблю, признаться; но в вашу дочку просто влюбилась.
Слезы закапали по щекам Марьи Дмитриевны; она не утирала их: она любила плакать. Лаврецкий сидел как на угольях. «Боже мой, — думал он, — что же
это за пытка, что
за день мне выдался сегодня!»
— Вы не отвечаете, — заговорила снова Марья Дмитриевна, — как я должна вас понять? Неужели вы можете быть так жестоки? Нет, я
этому верить не хочу. Я чувствую, что мои слова вас убедили. Федор Иваныч, бог вас наградит
за вашу доброту, а вы примите теперь из рук моих вашу жену…
— Не вините ее, — поспешно проговорила Марья Дмитриевна, — она ни
за что не хотела остаться, но я приказала ей остаться, я посадила ее
за ширмы. Она уверяла меня, что
это еще больше вас рассердит; я и слушать ее не стала; я лучше ее вас знаю. Примите же из рук моих вашу жену; идите, Варя, не бойтесь, припадите к вашему мужу (она дернула ее
за руку) — и мое благословение…
Марфа Тимофеевна вошла и застала ее в
этом положении. Лиза не заметила ее прихода. Старушка вышла на цыпочках
за дверь и несколько раз громко кашлянула. Лиза проворно поднялась и отерла глаза, на которых сияли светлые, непролившиеся слезы.
«Она больна, бредит, — думала она, — надо послать
за доктором, да
за каким? Гедеоновский намедни хвалил какого-то; он все врет — а может быть, на
этот раз и правду сказал». Но когда она убедилась, что Лиза не больна и не бредит, когда на все ее возражения Лиза постоянно отвечала одним и тем же, Марфа Тимофеевна испугалась и опечалилась не на шутку.
И кто ж
это видывал, чтоб из-за эдакой из-за козьей бороды, прости господи, из-за мужчины в монастырь идти?
Неточные совпадения
Хлестаков (защищая рукою кушанье).Ну, ну, ну… оставь, дурак! Ты привык там обращаться с другими: я, брат, не такого рода! со мной не советую… (Ест.)Боже мой, какой суп! (Продолжает есть.)Я думаю, еще ни один человек в мире не едал такого супу: какие-то перья плавают вместо масла. (Режет курицу.)Ай, ай, ай, какая курица! Дай жаркое! Там супу немного осталось, Осип, возьми себе. (Режет жаркое.)Что
это за жаркое?
Это не жаркое.
Анна Андреевна. После? Вот новости — после! Я не хочу после… Мне только одно слово: что он, полковник? А? (С пренебрежением.)Уехал! Я тебе вспомню
это! А все
эта: «Маменька, маменька, погодите, зашпилю сзади косынку; я сейчас». Вот тебе и сейчас! Вот тебе ничего и не узнали! А все проклятое кокетство; услышала, что почтмейстер здесь, и давай пред зеркалом жеманиться: и с той стороны, и с
этой стороны подойдет. Воображает, что он
за ней волочится, а он просто тебе делает гримасу, когда ты отвернешься.
Бобчинский. Возле будки, где продаются пироги. Да, встретившись с Петром Ивановичем, и говорю ему: «Слышали ли вы о новости-та, которую получил Антон Антонович из достоверного письма?» А Петр Иванович уж услыхали об
этом от ключницы вашей Авдотьи, которая, не знаю,
за чем-то была послана к Филиппу Антоновичу Почечуеву.
Городничий. Не верьте, не верьте!
Это такие лгуны… им вот эдакой ребенок не поверит. Они уж и по всему городу известны
за лгунов. А насчет мошенничества, осмелюсь доложить:
это такие мошенники, каких свет не производил.
Хлестаков. Я с тобою, дурак, не хочу рассуждать. (Наливает суп и ест.)Что
это за суп? Ты просто воды налил в чашку: никакого вкусу нет, только воняет. Я не хочу
этого супу, дай мне другого.