Неточные совпадения
— Это
ты, батюшка, оттого говоришь, что сам женат не
был.
— А тому назначается, — возразила она, — кто никогда не сплетничает, не хитрит и не сочиняет, если только
есть на свете такой человек. Федю я знаю хорошо; он только тем и виноват, что баловал жену. Ну, да и женился он по любви, а из этих из любовных свадеб ничего путного никогда не выходит, — прибавила старушка, косвенно взглянув на Марью Дмитриевну и вставая. — А
ты теперь, мой батюшка, на ком угодно зубки точи, хоть на мне; я уйду, мешать не
буду. — И Марфа Тимофеевна удалилась.
Ну, да это все равно; где
тебе было обо мне вспомнить!
— Извините меня, государь мой, — возразила Марфа Тимофеевна, — не заметила вас на радости. На мать
ты свою похож стал, на голубушку, — продолжала она, снова обратившись к Лаврецкому, — только нос у
тебя отцовский
был, отцовским и остался. Ну — и надолго
ты к нам?
Твой батюшка покойный, извини, уж на что
был вздорный, а хорошо сделал, что швейцарца
тебе нанял; помнишь, вы с ним на кулачки бились; гимнастикой, что ли, это прозывается?
«Все здесь не по нем, — говаривал он, — за столом привередничает, не
ест, людского запаху, духоты переносить не может, вид пьяных его расстраивает, драться при нем тоже не смей, служить не хочет: слаб, вишь, здоровьем; фу
ты, неженка эдакой!
К одному из них, под названием: «Шафран и радуга», относилось толкование: «Действие сего
есть большее»; против другого, изображавшего «Цаплю, летящую с фиалковым цветком во рту», стояла надпись: «
Тебе все они
суть известны».
— Ан нет, —
ты одна пойдешь: обленилась я, мать моя, — возразила Марфа Тимофеевна, — чаем уж очень себя балую. — Она говорила Настасье Карповне «
ты», хотя и жила с ней на равной ноге — недаром же она
была Пестова: трое Пестовых значатся в синодике Ивана Васильевича Грозного; Марфа Тимофеевна это знала.
Ты там, за границей, всякого ума набрался, а кто знает, может
быть, они и почувствуют в своих могилках, что
ты к ним пришел.
Умница
была; ну и
тебя не обидела.
Послушай,
ты знаешь, я пописываю стихи; в них поэзии нет, но
есть правда.
— А
ты себя вправь! на то
ты человек,
ты мужчина; энергии
тебе не занимать стать! Но как бы то ни
было, разве можно, разве позволительно — частный, так сказать, факт возводить в общий закон, в непреложное правило?
— И оно должно
было рухнуть. Ибо
ты искал опоры там, где ее найти нельзя, ибо
ты строил свой дом на зыбком песке…
— Право? — промолвила она, — а я так думала, что у меня, как у моей горничной Насти, своихслов нет. Она однажды сказала своему жениху:
тебе должно
быть скучно со мною;
ты мне говоришь все такое хорошее, а у меня своих слов нету.
— Ведь если
ты его занимать не
будешь, — заговорила она, — кто ж его, бедненького, займет? Я для него слишком стара, он для меня слишком умен, а для Настасьи Карповны он слишком стар: ей все молоденьких подавай.
—
Пить не могу: зубы себе последние выбью. Какой тут Паншин? К чему тут Паншин? А
ты лучше мне скажи, кто
тебя научил свидания по ночам назначать, а, мать моя?
Только вот что скажу
тебе, племянница: в наши времена, как я молода
была, девкам за такие проделки больно доставалось.
Оно не
было полно, оно
было ложно, скажешь
ты; да предъяви же свои права на полное, истинное счастье!
Вспомни мать свою: как ничтожно малы
были ее требования и какова выпала ей доля?
ты, видно, только похвастался перед Паншиным, когда сказал ему, что приехал в Россию затем, чтобы пахать землю;
ты приехал волочиться на старости лет за девочками.
— А, вот
ты, вот, — заговорила она, избегая его взора и суетясь, — ну, здравствуй. Ну, что ж? Что же делать? Где
ты был вчера? Ну, она приехала, ну да. Ну надо уж так… как-нибудь.
— Лиза… да, Лиза сейчас здесь
была, — продолжала Марфа Тимофеевна, завязывая и развязывая шнурки своего ридикюля. — Она не совсем здорова. Шурочка, где
ты? Поди сюда, мать моя, что это посидеть не можешь? И у меня голова болит. Должно
быть, от эфтагоот пенья да от музыки.
— Не рассуждай, пожалуйста, ступай. Настасья Карповна в сад пошла одна:
ты с ней
побудь. Уважь старуху. — Шурочка вышла. — Да где ж это мой чепец? Куда это он делся, право?
— Пройдет, да когда? Господи боже мой владыко! неужели
ты так его полюбила? Да ведь он старик, Лизочка. Ну, я не спорю, он хороший человек, не кусается; да ведь что ж такое? все мы хорошие люди; земля не клином сошлась, этого добра всегда
будет много.
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: //
Была ты влюблена тогда?» —
Если ты над нею не приобретешь власти, то даже ее первый поцелуй не даст тебе права на второй; она с тобой накокетничается вдоволь, а года через два выйдет замуж за урода, из покорности к маменьке, и станет себя уверять, что она несчастна, что она одного только человека и любила, то
есть тебя, но что небо не хотело соединить ее с ним, потому что на нем была солдатская шинель, хотя под этой толстой серой шинелью билось сердце страстное и благородное…
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я,
быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но
ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча
будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто
будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Татьяна, милая Татьяна! // С
тобой теперь я слезы лью; //
Ты в руки модного тирана // Уж отдала судьбу свою. // Погибнешь, милая; но прежде //
Ты в ослепительной надежде // Блаженство темное зовешь, //
Ты негу жизни узнаешь, //
Ты пьешь волшебный яд желаний, //
Тебя преследуют мечты: // Везде воображаешь
ты // Приюты счастливых свиданий; // Везде, везде перед
тобой // Твой искуситель роковой.
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли
был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред
тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный
был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, //
Ты, от кого я пьян бывал!