Неточные совпадения
— Никогда великий Гарсиа — „il gran Garcia“ —
не унижался
до того, чтобы петь, как теперешние теноришки — tenoracci — фальцетом: все грудью, грудью, voce di petto sit!
Санин промолчал… и немного спустя заговорил… о г-не Клюбере. Он в первый раз упомянул о нем; он ни разу
не вспомнил о нем
до того мгновения.
Потом он высказал несколько резких и даже либеральных суждений насчет
того, как правительство непростительно потакает офицерам,
не наблюдает за их дисциплиной и
не довольно уважает гражданский элемент общества (das bürgerliche Element in der Societät) — и как от этого со временем возрождаются неудовольствия, от которых уже недалеко
до революции, чему печальным примером (тут он вздохнул сочувственно, но строго) — печальным примером служит Франция!
— Нет, нет, нет, ради бога,
не говорите ей пока ничего, — торопливо, почти с испугом произнес Санин. — Подождите… я вам скажу, я вам напишу… а вы
до тех пор
не решайтесь ни на что… подождите!
— Я чувствовал, — подхватил Санин, — но
не знал. Я полюбил вас с самого
того мгновенья, как я вас увидел, — но
не тотчас понял, чем вы стали для меня! К
тому же я услыхал, что вы обрученная невеста… Что же касается
до поручения вашей матушки, —
то, во первых, как бы я мог отказаться? а, во-вторых, — я, кажется, так передал вам это поручение, что вы могли догадаться…
На первых порах Джемма
до того смутилась, что даже
не подошла к матери — и остановилась, как статуя, посреди комнаты; а Санин совсем потерялся — хоть самому удариться в слезы!
Фрау Леноре поднимала вопль и отмахивалась руками, как только он приближался к ней, — и напрасно он попытался, стоя в отдалении, несколько раз громко воскликнуть: «Прошу руки вашей дочери!» Фрау Леноре особенно досадовала на себя за
то, что «как могла она быть
до того слепою — и ничего
не видеть!» «Был бы мой Джиован'Баттиста жив, — твердила она сквозь слезы, — ничего бы этого
не случилось!» — «Господи, что же это такое? — думал Санин, — ведь это глупо наконец!» Ни сам он
не смел взглянуть на Джемму, ни она
не решалась поднять на него глаза.
Его душа
до того была наполнена Джеммой, что все другие женщины уже
не имели для него никакого значения: он едва замечал их; и на этот раз он ограничился только
тем, что подумал: «Да, вправду говорили мне: эта барыня хоть куда!»
Санин принялся «излагать дело» —
то есть опять, во второй раз, описывать свое имение, но уже
не касаясь красот природы и от времени
до времени ссылаясь на Полозова, для подтверждения приводимых «фактов и цифр».
— А за
то, что я вас мучила. Погодите, я вас еще
не так, — прибавила она, прищурив глаза, и все ее ямочки разом выступили на заалевшихся щеках. —
До свидания!
В 1840 году театр в Висбадене был и по наружности плох, а труппа его, по фразистой и мизерной посредственности, по старательной и пошлой рутине, ни на волос
не возвышалась над
тем уровнем, который
до сих пор можно считать нормальным для всех германских театров и совершенство которого в последнее время представляла труппа в Карлсруэ, под «знаменитым» управлением г-на Девриента.
— Разница большая, Марья Николаевна! Иному броситься в воду вовсе
не страшно: он плавать умеет; а сверх
того… что касается
до странности браков… уж коли на
то пошло…
—
Не может быть! Мне двадцать два тоже. Годы хорошие. Сложи их вместе, и
то до старости далеко. Однако жарко. Что, я раскраснелась?
Но, дойдя
до той минуты, когда он с таким унизительным молением обратился к г-же Полозовой, когда он отдался ей под ноги, когда началось его рабство, — он отвернулся от вызванных им образов, он
не захотел более вспоминать.
Каким образом уцелел крестик, данный Санину Джеммой, почему
не возвратил он его, как случилось, что
до того дня он ни разу на него
не натыкался? Долго, долго сидел он в раздумье — и уже наученный опытом, через столько лет — все
не в силах был понять, как мог он покинуть Джемму, столь нежно и страстно им любимую, для женщины, которую он и
не любил вовсе?.. На следующий день он удивил всех своих приятелей и знакомых: он объявил им, что уезжает за границу.
Санин бродил как ошалелый по местам, когда-то столь знакомым, и ничего
не узнавал: прежние постройки исчезли; их заменили новые улицы, уставленные громадными сплошными домами, изящными виллами; даже публичный сад, где происходило его последнее объяснение с Джеммой, разросся и переменился
до того, что Санин себя спрашивал — полно,
тот ли это сад?
В этом письме он говорил ей, что пишет к ней из Франкфурта, куда приехал единственно для
того, чтобы отыскать ее следы; что он очень хорошо сознает,
до какой степени он лишен малейшего права на
то, чтобы она ему отозвалась; что он ничем
не заслужил ее прощения — и надеется только на
то, что она, среди счастливой обстановки, в которой находится, давно позабыла о самом его существовании.
А если до сих пор эти законы исследованы мало, так это потому, что человеку, пораженному любовью,
не до того, чтоб ученым оком следить, как вкрадывается в душу впечатление, как оковывает будто сном чувства, как сначала ослепнут глаза, с какого момента пульс, а за ним сердце начинает биться сильнее, как является со вчерашнего дня вдруг преданность до могилы, стремление жертвовать собою, как мало-помалу исчезает свое я и переходит в него или в нее, как ум необыкновенно тупеет или необыкновенно изощряется, как воля отдается в волю другого, как клонится голова, дрожат колени, являются слезы, горячка…
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы
не забыли
до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Но
те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а
те далече, // Как Сади некогда сказал. // Без них Онегин дорисован. // А
та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник жизни рано // Оставил,
не допив
до дна // Бокала полного вина, // Кто
не дочел ее романа // И вдруг умел расстаться с ним, // Как я с Онегиным моим.
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли всё; // Она влюблялася в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее был добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в книгах
не видал вреда; // Он,
не читая никогда, // Их почитал пустой игрушкой // И
не заботился о
том, // Какой у дочки тайный
том // Дремал
до утра под подушкой. // Жена ж его была сама // От Ричардсона без ума.
К ней дамы подвигались ближе; // Старушки улыбались ей; // Мужчины кланялися ниже, // Ловили взор ее очей; // Девицы проходили тише // Пред ней по зале; и всех выше // И нос и плечи подымал // Вошедший с нею генерал. // Никто б
не мог ее прекрасной // Назвать; но с головы
до ног // Никто бы в ней найти
не мог //
Того, что модой самовластной // В высоком лондонском кругу // Зовется vulgar. (
Не могу…
Предметом став суждений шумных, // Несносно (согласитесь в
том) // Между людей благоразумных // Прослыть притворным чудаком, // Или печальным сумасбродом, // Иль сатаническим уродом, // Иль даже демоном моим. // Онегин (вновь займуся им), // Убив на поединке друга, // Дожив без цели, без трудов //
До двадцати шести годов, // Томясь в бездействии досуга // Без службы, без жены, без дел, // Ничем заняться
не умел.
