Неточные совпадения
Я только что вырвался на волю и уехал за границу, не для того, чтобы «кончить мое воспитание», как говаривалось тогда, а просто
мне захотелось
посмотреть на мир божий.
В толпе
мне было всегда особенно легко и отрадно;
мне было весело идти, куда шли другие, кричать, когда другие кричали, и в то же время
я любил
смотреть, как эти другие кричат.
Я часто ходил
смотреть на величавую реку и, не без некоторого напряжения мечтая о коварной вдове, просиживал долгие часы на каменной скамье под одиноким огромным ясенем.
«А посмотрю-ка
я на этот коммерш, — подумал
я, — кстати же
я в Л. не бывал».
Я отыскал перевозчика и отправился на другую сторону.
Мне было весело
смотреть на лица студентов; их объятия, восклицания, невинное кокетничанье молодости, горящие взгляды, смех без причины — лучший смех на свете — все это радостное кипение жизни юной, свежей, этот порыв вперед — куда бы то ни было, лишь бы вперед, — это добродушное раздолье
меня трогало и поджигало.
Гагин обещал навестить
меня на следующий день;
я пожал его руку и протянул свою Асе; но она только
посмотрела на
меня и покачала головой.
— Здравствуйте, — сказал Гагин, входя, —
я вас раненько потревожил, но
посмотрите, какое утро. Свежесть, роса, жаворонки поют…
Вздохнувши вслед за
мной раза два из вежливости, Гагин предложил
мне пойти к нему
посмотреть его этюды.
Ася продолжала сидеть неподвижно, подобрав под себя ноги и закутав голову кисейным шарфом; стройный облик ее отчетливо и красиво рисовался на ясном небе; но
я с неприязненным чувством
посматривал на нее.
На следующее утро
я опять пошел в Л.
Я уверял себя, что
мне хочется повидаться с Гагиным, но втайне
меня тянуло
посмотреть, что станет делать Ася, так же ли она будет «чудить», как накануне.
Она почти ничего не говорила, спокойно
посматривала на свою работу, и черты ее приняли такое незначительное, будничное выражение, что
мне невольно вспомнились наши доморощенные Кати и Маши.
Она приподняла голову, важно и строго
посмотрела на
меня.
Впрочем,
я старался о них не думать; бродил не спеша по горам и долинам, засиживался в деревенских харчевнях, мирно беседуя с хозяевами и гостями, или ложился на плоский согретый камень и
смотрел, как плыли облака, благо погода стояла удивительная.
Я пришел домой к самому концу третьего дня.
Я забыл сказать, что с досады на Гагиных
я попытался воскресить в себе образ жестокосердой вдовы; но мои усилия остались тщетны. Помнится, когда
я принялся мечтать о ней,
я увидел перед собою крестьянскую девочку лет пяти, с круглым личиком, с невинно выпученными глазенками. Она так детски-простодушно
смотрела на
меня…
Мне стало стыдно ее чистого взора,
я не хотел лгать в ее присутствии и тотчас же окончательно и навсегда раскланялся с моим прежним предметом.
Гагин сперва
меня удерживал, потом,
посмотрев на
меня пристально, вызвался провожать
меня.
Ася вопросительно
посмотрела на
меня.
—
Посмотрите, как хорошо! — сказал
я, невольно понизив голос.
— Да, хорошо! — так же тихо отвечала она, не
смотря на
меня. — Если б мы с вами были птицы, — как бы мы взвились, как бы полетели… Так бы и утонули в этой синеве… Но мы не птицы.
Бодро шел
я по знакомой дороге, беспрестанно
посматривая на издали белевший домик;
я не только о будущем —
я о завтрашнем дне не думал;
мне было очень хорошо.
Ася
посмотрела мне прямо и пристально в глаза.
—
Посмотрите же, что вы наделали, — продолжал
я. — Теперь вы хотите уехать…
Служанка тупо
посмотрела на
меня и принялась мести.
— Да все можно давать… Супу, чаю… Грибов да огурцов, разумеется, не давать, ну и говядины тоже не надо, и… ну, да чего тут болтать-то! — Он переглянулся с Разумихиным. — Микстуру прочь, и всё прочь, а завтра
я посмотрю… Оно бы и сегодня… ну, да…
Ну поцелуйте же, не ждали? говорите! // Что ж, ради? Нет? В лицо
мне посмотрите. // Удивлены? и только? вот прием! // Как будто не прошло недели; // Как будто бы вчера вдвоем // Мы мочи нет друг другу надоели; // Ни на́волос любви! куда как хороши! // И между тем, не вспомнюсь, без души, // Я сорок пять часов, глаз мигом не прищуря, // Верст больше седьмисот пронесся, — ветер, буря; // И растерялся весь, и падал сколько раз — // И вот за подвиги награда!
— Стойте, стойте! Дайте мне разглядеть вас хорошенько, — продолжал он, поворачивая их, — какие же длинные на вас свитки! [Верхняя одежда у южных россиян. (Прим. Н.В. Гоголя.)] Экие свитки! Таких свиток еще и на свете не было. А побеги который-нибудь из вас!
я посмотрю, не шлепнется ли он на землю, запутавшися в полы.
Неточные совпадения
«Так ты женат! не знал
я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты ей знаком?» — «
Я им сосед». — // «О, так пойдем же». Князь подходит // К своей жене и ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня
смотрит на него… // И что ей душу ни смутило, // Как сильно ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто не изменило: // В ней сохранился тот же тон, // Был так же тих ее поклон.
Во дни веселий и желаний //
Я был от балов без ума: // Верней нет места для признаний // И для вручения письма. // О вы, почтенные супруги! // Вам предложу свои услуги; // Прошу мою заметить речь: //
Я вас хочу предостеречь. // Вы также, маменьки, построже // За дочерьми
смотрите вслед: // Держите прямо свой лорнет! // Не то… не то, избави Боже! //
Я это потому пишу, // Что уж давно
я не грешу.
В начале моего романа // (
Смотрите первую тетрадь) // Хотелось вроде
мне Альбана // Бал петербургский описать; // Но, развлечен пустым мечтаньем, //
Я занялся воспоминаньем // О ножках
мне знакомых дам. // По вашим узеньким следам, // О ножки, полно заблуждаться! // С изменой юности моей // Пора
мне сделаться умней, // В делах и в слоге поправляться, // И эту пятую тетрадь // От отступлений очищать.
И сердцем далеко носилась // Татьяна,
смотря на луну… // Вдруг мысль в уме ее родилась… // «Поди, оставь
меня одну. // Дай, няня,
мне перо, бумагу // Да стол подвинь;
я скоро лягу; // Прости». И вот она одна. // Всё тихо. Светит ей луна. // Облокотясь, Татьяна пишет. // И всё Евгений на уме, // И в необдуманном письме // Любовь невинной девы дышит. // Письмо готово, сложено… // Татьяна! для кого ж оно?
— Восемьдесят лет, ваше превосходительство. Но это келейное,
я бы… чтобы… — Чичиков
посмотрел значительно в лицо генерала и в то же время искоса на камердинера.