Когда несколько минут спустя фрау Луизе вошла в комнату — я все еще стоял на самой середине ее, уж точно как громом пораженный. Я не понимал, как могло это свидание так быстро, так глупо кончиться — кончиться, когда я и сотой доли
не сказал того, что хотел, что должен был сказать, когда я еще сам не знал, чем оно могло разрешиться…
«Прощайте, мы не увидимся более. Не из гордости я уезжаю — нет, мне нельзя иначе. Вчера, когда я плакала перед вами, если б вы мне сказали одно слово, одно только слово — я бы осталась. Вы его
не сказали. Видно, так лучше… Прощайте навсегда!»
Неточные совпадения
Признаться
сказать, рана моего сердца
не очень была глубока; но я почел долгом предаться на некоторое время печали и одиночеству — чем молодость
не тешится! — и поселился в З.
Ася вдруг опустила голову, так что кудри ей на глаза упали, замолкла и вздохнула, а потом
сказала нам, что хочет спать, и ушла в дом; я, однако, видел, как она,
не зажигая свечи, долго стояла за нераскрытым окном.
— Полноте, —
сказал мне шепотом Гагин, —
не дразните ее; вы ее
не знаете: она, пожалуй, еще на башню взберется. А вот вы лучше подивитесь смышлености здешних жителей.
Я пришел домой к самому концу третьего дня. Я забыл
сказать, что с досады на Гагиных я попытался воскресить в себе образ жестокосердой вдовы; но мои усилия остались тщетны. Помнится, когда я принялся мечтать о ней, я увидел перед собою крестьянскую девочку лет пяти, с круглым личиком, с невинно выпученными глазенками. Она так детски-простодушно смотрела на меня… Мне стало стыдно ее чистого взора, я
не хотел лгать в ее присутствии и тотчас же окончательно и навсегда раскланялся с моим прежним предметом.
—
Скажите, — начал вдруг Гагин, с своей обычной улыбкой, — какого вы мнения об Асе?
Не правда ли, она должна казаться вам немного странной?
— Так вот что… — промолвил было я и прикусил язык. — А скажите-ка мне, — спросил я Гагина: дело между нами пошло на откровенность, — неужели в самом деле ей до сих пор никто
не нравился? В Петербурге видала же она молодых людей?
— Как вам
сказать… Кажется, до сих пор я еще
не летал.
— Когда я жила с матушкой… я думала, отчего это никто
не может знать, что с ним будет; а иногда и видишь беду — да спастись нельзя; и отчего никогда нельзя
сказать всей правды?.. Потом я думала, что я ничего
не знаю, что мне надобно учиться. Меня перевоспитать надо, я очень дурно воспитана. Я
не умею играть на фортепьяно,
не умею рисовать, я даже шью плохо. У меня нет никаких способностей, со мной, должно быть, очень скучно.
Я
не тотчас нашелся, что
сказать ей.
Она осталась печальной и озабоченной до самого вечера. Что-то происходило в ней, чего я
не понимал. Ее взор часто останавливался на мне; сердце мое тихо сжималось под этим загадочным взором. Она казалась спокойною — а мне, глядя на нее, все хотелось
сказать ей, чтобы она
не волновалась. Я любовался ею, я находил трогательную прелесть в ее побледневших чертах, в ее нерешительных, замедленных движениях — а ей почему-то воображалось, что я
не в духе.
— Ах,
не смейтесь, — проговорила она с живостью, — а то я вам
скажу сегодня то, что вы мне
сказали вчера: «Зачем вы смеетесь?» — и, помолчав немного, она прибавила: — Помните, вы вчера говорили о крыльях?.. Крылья у меня выросли — да лететь некуда.
Она воображает, что вы ее презираете, что вы, вероятно, знаете, кто она; она спрашивала меня,
не рассказал ли я вам ее историю, — я, разумеется,
сказал, что нет; но чуткость ее — просто страшна.
— Я твердо надеюсь на вас, —
сказал Гагин и стиснул мне руку, — пощадите и ее и меня. А уезжаем мы все-таки завтра, — прибавил он, вставая, — потому что ведь вы на Асе
не женитесь.
Я чуть было
не постучал в окно. Я хотел тогда же
сказать Гагину, что я прошу руки его сестры. Но такое сватанье в такую пору… «До завтра, — подумал я, — завтра я буду счастлив…»
«Да это невозможно!» —
скажут мне;
не знаю, возможно ли это, — знаю, что это правда.
— Н… нет, видел, один только раз в жизни, шесть лет тому. Филька, человек дворовый у меня был; только что его похоронили, я крикнул, забывшись: «Филька, трубку!» — вошел, и прямо к горке, где стоят у меня трубки. Я сижу, думаю: «Это он мне отомстить», потому что перед самою смертью мы крепко поссорились. «Как ты смеешь, говорю, с продранным локтем ко мне входить, — вон, негодяй!» Повернулся, вышел и больше не приходил. Я Марфе Петровне тогда
не сказал. Хотел было панихиду по нем отслужить, да посовестился.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов //
Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле
не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Латынь из моды вышла ныне: // Так, если правду вам
сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть
не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться
не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула до наших дней, // Хранил он в памяти своей.
Но те, которым в дружной встрече // Я строфы первые читал… // Иных уж нет, а те далече, // Как Сади некогда
сказал. // Без них Онегин дорисован. // А та, с которой образован // Татьяны милый идеал… // О много, много рок отъял! // Блажен, кто праздник жизни рано // Оставил,
не допив до дна // Бокала полного вина, // Кто
не дочел ее романа // И вдруг умел расстаться с ним, // Как я с Онегиным моим.
— Да что ж, барин, делать, время-то такое; кнута
не видишь, такая потьма! —
Сказавши это, он так покосил бричку, что Чичиков принужден был держаться обеими руками. Тут только заметил он, что Селифан подгулял.
— А согласны ли вы, —
сказал он вслух, — погостить у брата денька два? Иначе он меня
не отпустит.