Неточные совпадения
Признаться сказать, рана
моего сердца не очень была глубока; но я почел долгом предаться на некоторое время печали и одиночеству — чем молодость не тешится! — и поселился
в З.
Я быстро обернулся… Взор
мой упал на красивого молодого человека
в фуражке и широкой куртке; он держал под руку девушку невысокого роста,
в соломенной шляпе, закрывавшей всю верхнюю часть ее лица.
Я прыгнул
в лодку и простился с новыми
моими друзьями.
Гагин был прав: я почувствовал, что все струны сердца
моего задрожали
в ответ на те заискивающие напевы.
Чуть не смеясь от избытка приятных и игривых чувств, я нырнул
в постель и уже закрыл было глаза, как вдруг мне пришло на ум, что
в течение вечера я ни разу не вспомнил о
моей жестокой красавице… «Что же это значит? — спросил я самого себя. — Разве я не влюблен?» Но, задав себе этот вопрос, я, кажется, немедленно заснул, как дитя
в колыбели.
Он выслушал меня с снисхождением, но, сколько я мог заметить, сильного сочувствия к
моей страсти я
в нем не возбудил.
Мы не застали Асю. Она, по словам хозяйки, отправилась на «развалину». Верстах
в двух от города Л. находились остатки феодального замка. Гагин раскрыл мне все свои картоны.
В его этюдах было много жизни и правды, что-то свободное и широкое; но ни один из них не был окончен, и рисунок показался мне небрежен и неверен. Я откровенно высказал ему
мое мнение.
Гагин обратил
мое внимание на некоторые счастливо освещенные места;
в словах его слышался если не живописец, то уж наверное художник.
Что за детская выходка?» Словно угадавши
мои мысли, она вдруг бросила на меня быстрый и пронзительный взгляд, засмеялась опять,
в два прыжка соскочила со стены и, подойдя к старушке, попросила у ней стакан воды.
— Будто? — промолвила Ася, —
в таком случае дай ему
мою ветку, а я сейчас вернусь.
Я несколько раз заговаривал с ней об ее жизни
в России, об ее прошедшем: она неохотно отвечала на
мои расспросы; я узнал, однако, что до отъезда за границу она долго жила
в деревне.
Я улыбался, потирал руки, удивлялся случаю, внезапно подтвердившему
мои догадки (я ни на одно мгновенье не усомнился
в их справедливости), а между тем на сердце у меня было очень горько.
Я пришел домой к самому концу третьего дня. Я забыл сказать, что с досады на Гагиных я попытался воскресить
в себе образ жестокосердой вдовы; но
мои усилия остались тщетны. Помнится, когда я принялся мечтать о ней, я увидел перед собою крестьянскую девочку лет пяти, с круглым личиком, с невинно выпученными глазенками. Она так детски-простодушно смотрела на меня… Мне стало стыдно ее чистого взора, я не хотел лгать
в ее присутствии и тотчас же окончательно и навсегда раскланялся с
моим прежним предметом.
Дома я нашел записку от Гагина. Он удивлялся неожиданности
моего решения, пенял мне, зачем я не взял его с собою, и просил прийти к ним, как только я вернусь. Я с неудовольствием прочел эту записку, но на другой же день отправился
в Л.
Он сам занимался
моим воспитанием и никогда бы со мной не расстался, если б брат его,
мой родной дядя, не заехал к нам
в деревню.
Дядя представил ему, что мальчику
моих лет вредно жить
в совершенном уединении, что с таким вечно унылым и молчаливым наставником, каков был
мой отец, я непременно отстану от
моих сверстников, да и самый нрав
мой легко может испортиться.
Каждый год приезжал я
в деревню на несколько недель и с каждым годом находил отца
моего все более и более грустным,
в себя углубленным, задумчивым до робости.
В одно из
моих посещений (мне уже было лет двадцать с лишком) я
в первый раз увидал у нас
в доме худенькую черноглазую девочку лет десяти — Асю.
Я не обратил особенного внимания на нее; она была дика, проворна и молчалива, как зверек, и как только я входил
в любимую комнату
моего отца, огромную и мрачную комнату, где скончалась
моя мать и где даже днем зажигались свечки, она тотчас пряталась за вольтеровское кресло его или за шкаф с книгами.
Представьте же
мой ужас: вдруг я, ничего не подозревавший, получаю от приказчика письмо,
в котором он извещает меня о смертельной болезни
моего отца и умоляет приехать как можно скорее, если хочу проститься с ним.
И вот я, двадцатилетний малый, очутился с тринадцатилетней девочкой на руках!
В первые дни после смерти отца, при одном звуке
моего голоса, ее била лихорадка, ласки
мои повергали ее
в тоску, и только понемногу, исподволь, привыкла она ко мне. Правда, потом, когда она убедилась, что я точно признаю ее за сестру и полюбил ее, как сестру, она страстно ко мне привязалась: у ней ни одно чувство не бывает вполовину.
Потом она обтерпелась и выжила
в пансионе четыре года; но, против
моих ожиданий, осталась почти такою же, какою была прежде.
Она побежала к дому. Я побежал вслед за нею — и несколько мгновений спустя мы кружились
в тесной комнате, под сладкие звуки Ланнера. Ася вальсировала прекрасно, с увлечением. Что-то мягкое, женское проступило вдруг сквозь ее девически-строгий облик. Долго потом рука
моя чувствовала прикосновение ее нежного стана, долго слышалось мне ее ускоренное, близкое дыханье, долго мерещились мне темные, неподвижные, почти закрытые глаза на бледном, но оживленном лице, резво обвеянном кудрями.
Она осталась печальной и озабоченной до самого вечера. Что-то происходило
в ней, чего я не понимал. Ее взор часто останавливался на мне; сердце
мое тихо сжималось под этим загадочным взором. Она казалась спокойною — а мне, глядя на нее, все хотелось сказать ей, чтобы она не волновалась. Я любовался ею, я находил трогательную прелесть
в ее побледневших чертах,
в ее нерешительных, замедленных движениях — а ей почему-то воображалось, что я не
в духе.
— Четвертого дня, — начал он с принужденной улыбкой и запинаясь, — я удивил вас своим рассказом; сегодня удивлю еще более. С другим я, вероятно, не решился бы… так прямо… Но вы благородный человек, вы мне друг, не так ли? Послушайте:
моя сестра, Ася,
в вас влюблена.
— Знаю, знаю, — перебил меня Гагин. — Я не имею никакого права требовать от вас ответа, и вопрос
мой — верх неприличия… Но что прикажете делать? С огнем шутить нельзя. Вы не знаете Асю; она
в состоянии занемочь, убежать, свиданье вам назначить… Другая умела бы все скрыть и выждать — но не она. С нею это
в первый раз, — вот что беда! Если б вы видели, как она сегодня рыдала у ног
моих, вы бы поняли
мои опасения.
«Куда могла она пойти, что она с собою сделала?» — восклицал я
в тоске бессильного отчаяния… Что-то белое мелькнуло вдруг на самом берегу реки. Я знал это место; там, над могилой человека, утонувшего лет семьдесят тому назад, стоял до половины вросший
в землю каменный крест с старинной надписью. Сердце во мне замерло… Я подбежал к кресту: белая фигура исчезла. Я крикнул: «Ася!» Дикий голос
мой испугал меня самого — но никто не отозвался…
Когда я встретился с ней
в той роковой комнате, во мне еще не было ясного сознания
моей любви; оно не проснулось даже тогда, когда я сидел с ее братом
в бессмысленном и тягостном молчании… оно вспыхнуло с неудержимой силой лишь несколько мгновений спустя, когда, испуганный возможностью несчастья, я стал искать и звать ее… но уж тогда было поздно.
В тот же день вернулся я с уложенным чемоданом
в город Л. и поплыл
в Кёльн. Помню, пароход уже отчаливал, и я мысленно прощался с этими улицами, со всеми этими местами, которые я уже никогда не должен был позабыть, — я увидел Ганхен. Она сидела возле берега на скамье. Лицо ее было бледно, но не грустно; молодой красивый парень стоял с ней рядом и, смеясь, рассказывал ей что-то; а на другой стороне Рейна маленькая
моя мадонна все так же печально выглядывала из темной зелени старого ясеня.
В Кёльне я напал на след Гагиных; я узнал, что они поехали
в Лондон; я пустился вслед за ними; но
в Лондоне все
мои розыски остались тщетными. Я долго не хотел смириться, долго упорствовал, но я должен был отказаться, наконец, от надежды настигнуть их.
Он до сих пор издает слабый запах, а рука, мне давшая его, та рука, которую мне только раз пришлось прижать к губам
моим, быть может, давно уже тлеет
в могиле…
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, //
В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… //
Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог
мой!): // Приди
в чертог ко мне златой!..
Познал я глас иных желаний, // Познал я новую печаль; // Для первых нет мне упований, // А старой мне печали жаль. // Мечты, мечты! где ваша сладость? // Где, вечная к ней рифма, младость? // Ужель и вправду наконец // Увял, увял ее венец? // Ужель и впрямь и
в самом деле // Без элегических затей // Весна
моих промчалась дней // (Что я шутя твердил доселе)? // И ей ужель возврата нет? // Ужель мне скоро тридцать лет?
Но, шумом бала утомленный, // И утро
в полночь обратя, // Спокойно спит
в тени блаженной // Забав и роскоши дитя. // Проснется зá полдень, и снова // До утра жизнь его готова, // Однообразна и пестра, // И завтра то же, что вчера. // Но был ли счастлив
мой Евгений, // Свободный,
в цвете лучших лет, // Среди блистательных побед, // Среди вседневных наслаждений? // Вотще ли был он средь пиров // Неосторожен и здоров?
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна
в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою
моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.