Пришло раз ему письмо из дома. Пишет ему старуха мать: «Стара я уж стала, и хочется перед смертью повидать любимого сынка. Приезжай со мной проститься, похорони, а там и с богом, поезжай опять на службу. А
я тебе и невесту приискала: и умная, и хорошая, и именье есть. Полюбится тебе, может, и женишься и совсем останешься».
Неточные совпадения
— Давай, пойдем вместе по дороге. Кого первого встретим, спросим: забывается ли старая хлеб-соль, или помнится? Если скажут: помнится, —
я пущу
тебя, а скажут: забывается, — съем.
—
Ты весь влезь, а то
я так не вижу.
— Так не уйдешь же
ты от
меня! — закричал мальчик и полез выше.
Старый дуб уронил с себя желудь под куст орешника. Орешник сказал дубу: «Разве мало простора под твоими сучьями?
Ты бы ронял свои желуди на чистое место. Здесь
мне самому тесно для моих отростков, и
я сам ие бросаю наземь своих орехов, а отдаю их людям».
— Ну, пойдем.
Ты теперь натощак, так
я удержу; а после обеда и не удержать.
Захотелось волку съесть ягненка, и стал он к нему придираться. «
Ты, — говорит, —
мне воду мутишь и пить не даешь».
Ягненок говорит: «Ах, волк, как
я могу
тебе воду мутить? Ведь
я ниже по воде стою, да и то кончиками губ пью». А волк говорит: «Ну, так зачем
ты прошлым летом моего отца ругал?» Ягненок говорит: «Да
я, волк, и не родился еще прошлым летом». Волк рассердился и говорит: «
Тебя не переговоришь. Так
я натощак, за то и съем
тебя».
Вот лев зарычал на лисицу, а она и говорит: «Не вели казнить, вели слово вымолвить.
Я оттого не бывала, что недосуг было. А недосуг было оттого, что по всему свету бегала, у лекарей для
тебя лекарства спрашивала. Только теперь нашла, вот и прибежала».
Когда товарищ и Демьян увидали, что медведь сбил
меня в снег и грызет, они бросились ко
мне. Товарищ хотел поскорее поспеть, да ошибся; вместо того, чтобы бежать по протоптанной дорожке, он побежал целиком и упал. Пока он выкарабкивался из снега, медведь все грыз
меня. А Демьян, как был, без ружья, с одной хворостиной, пустился по дорожке, сам кричит: «Барина заел! Барина заел!» Сам бежит и кричит на медведя: «Ах
ты, баламутный! Что делает! Брось! Брось!»
Наседка вывела цыплят и не знала, как их уберечь. Она и сказала им: «Полезайте опять в скорлупу; когда вы будете в скорлупе,
я сяду на вас, как прежде сидела, и уберегу вас». Цыплята послушались, полезли в скорлупу, но не могли никак влезть в нее и только помяли себе крылья. Тогда один цыпленок и сказал матери: «Если нам всегда оставаться в скорлупе,
ты бы лучше и не выводила нас».
И старый ворон спросил вороненка: «Когда
я буду слаб, а
ты будешь силен, будешь ли
ты носить
меня?
Когда он вылетел на средину моря и уморился, он спросил: «Будешь ли
ты в моей старости кормить
меня и переносить с места на место?» Вороненок сказал: «Нет, не буду».
«Когда
ты будешь стар, а
я буду большой, у
меня будет свое гнездо и свои воронята, и
я буду кормить и носить своих детей».
— Нет, — говорит, —
ты подожди внизу, а
я только взгляну.
— А
ты ему, собаке, скажи, что если он
меня пугать хочет, так ни копейки ж не дам, да и писать не стану. Не боялся, да и не буду бояться вас, собак!
—
Я, — говорит, — далеко не уйду, — только на ту гору поднимусь:
мне траву нужно найти — ваш народ лечить. Пойдем со
мной;
я с колодкой не убегу. А
тебе завтра лук сделаю и стрелы.
— А не дойдем — в лесу переночуем.
Я вот лепешек набрал. Что ж
ты будешь сидеть? Хорошо, пришлют денег, а то ведь и не соберут. А татары теперь злые — за то, что ихнего русские убили. Поговаривают — нас убить хотят.
— Только, — говорит, — не дави
ты меня руками за глотку, ради Христа. За плечи держись.
Костылин говорит: — Иди один, за что
тебе из-за
меня пропадать.
— А коли
тебе меня жалко, так
ты мне палку длинную принеси.
— Спасибо, — говорит, — умница. Кто
тебе без
меня кукол делать будет? — И погладил ее по голове.
Взговорит ли Вольга таковы слова:
«А и как тя, мужик, звать по имени —
Величать
тебя как по изотчеству!»
Говорит ли мужик таковы слова:
«А
я ржи напашу, во скирды сложу,
Домой выволоку, дома вымолочу.
Упрямец! ускакал! // Нет ну́жды,
я тебя нечаянно сыскал, // И просим-ка со мной, сейчас, без отговорок: // У князь-Григория теперь народу тьма, // Увидишь человек нас сорок, // Фу! сколько, братец, там ума! // Всю ночь толкуют, не наскучат, // Во-первых, напоят шампанским на убой, // А во-вторых, таким вещам научат, // Каких, конечно, нам не выдумать с тобой.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А
я, быть может,
я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир
меня; но
ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он
меня любил, // Он
мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди:
я твой супруг!..»
«
Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен
я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю
я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати
я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах //
Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как
ты, божественный Омир, //
Ты, тридцати веков кумир!
Татьяна, милая Татьяна! // С
тобой теперь
я слезы лью; //
Ты в руки модного тирана // Уж отдала судьбу свою. // Погибнешь, милая; но прежде //
Ты в ослепительной надежде // Блаженство темное зовешь, //
Ты негу жизни узнаешь, //
Ты пьешь волшебный яд желаний, //
Тебя преследуют мечты: // Везде воображаешь
ты // Приюты счастливых свиданий; // Везде, везде перед
тобой // Твой искуситель роковой.
Не
ты ль, с отрадой и любовью, // Слова надежды
мне шепнул?