Неточные совпадения
Один раз идет поздно вечером царский сын мимо избушки, и слышно ему — кто-то говорит: «Вот слава богу, наработался, наелся и спать лягу;
чего мне еще нужно?» Царский сын обрадовался, велел снять с этого человека рубашку, а ему дать
за это денег, сколько он захочет, а рубашку отнести к царю.
Маслина и камыш заспорили о том, кто крепче и сильнее. Маслина посмеялась над камышом
за то,
что он от всякого ветра гнется. Камыш молчал. Пришла буря: камыш шатался, мотался, до земли сгибался — уцелел. Маслина напружилась сучьями против ветра — и сломилась.
Староста привязал палку к веревке, и баба верхом села на нее, взялась
за веревку и стала слезать в колодезь, а староста
за колесо стал спускать ее. В колодце было всего шесть аршин глубины, и только на аршин стояла вода. Староста спускал
за колесо потихоньку и все спрашивал: «Еще,
что ли?» Скотница кричала оттуда: «Еще немного!»
Червячки были черные, мохнатые и такие маленькие,
что трудно было их рассмотреть. Я поглядел в увеличительное стекло на них и увидал,
что они в яичке лежат свернутые колечком, и как выходят, так выпрямляются. Я пошел в сад
за тутовыми листьями, набрал пригоршни три, положил к себе на стол и принялся готовить для червей место, так, как меня учили.
Налево от меня высокий ельник; сквозь него далеко видно, и
за деревьями чернеется мне мужик-загонщик. Против меня частый, молодой ельник в рост человека. И на ельнике сучья повисли и слиплись от снега. В средине ельника дорожка, засыпанная снегом. Дорожка эта прямо на меня идет. Направо от меня частый ельник, а на конце ельника полянка. И на этой полянке, вижу я,
что Демьян ставит товарища.
Прибежал товарищ, собрался народ, смотрят мою рану, снегом примачивают. А я забыл про рану, спрашиваю: «Где медведь, куда ушел?» Вдруг слышим: «Вот он! вот он!» Видим: медведь бежит опять к нам. Схватились мы
за ружья, да не поспел никто выстрелить, — уж он пробежал. Медведь остервенел, — хотелось ему еще погрызть, да увидал,
что народу много, испугался. По следу мы увидели,
что из медвежьей головы идет кровь; хотели идти догонять, но у меня разболелась голова, и поехали в город к доктору.
Черемуха, чтобы ее не глушила липа, перешла из-под липы на дорожку,
за три аршина от прежнего корня. Тот корень,
что я срубил, был гнилой и сухой, а новый был свежий. Она почуяла, видно,
что ей не жить под липой, вытянулась, вцепилась сучком
за землю, сделала из сучка корень, а тот корень бросила. Тогда только я понял, как выросла та первая черемуха на дороге. Она то же, верно, сделала, — но успела уже совсем отбросить старый корень, так
что я не нашел его.
Сидит Жилин
за татарином, покачивается, тычется лицом в вонючую татарскую спину. Только и видит перед собой здоровенную татарскую спину, да шею жилистую, да бритый затылок из-под шапки синеется. Голова у Жилина разбита, кровь запеклась над глазами. И нельзя ему ни поправиться на лошади, ни кровь обтереть. Руки так закручены,
что в ключице ломит.
«Где, — думает, — матери столько денег взять,
за меня заплатить. И то она тем больше жила,
что я посылал ей. Если ей пятьсот рублей собрать, надо разориться вконец. Бог даст — и сам выберусь».
Пошли татарки
за водой. Хозяйская дочь Динка увидала куклу, позвала татарок. Составили кувшины, смотрят, смеются. Жилин снял куклу, подает им. Они смеются, а не смеют взять. Оставил он куклу, ушел в сарай и смотрит,
что будет?
Стал Жилин спрашивать хозяина:
что это
за старик? Хозяин и говорит...
Он велит тебя убить; да мне нельзя убить, — я
за тебя деньги заплатил; да я тебя, Иван, полюбил; я тебя не то
что убить, я бы тебя и выпускать не стал, кабы слова не дал.
— А не дойдем — в лесу переночуем. Я вот лепешек набрал.
Что ж ты будешь сидеть? Хорошо, пришлют денег, а то ведь и не соберут. А татары теперь злые —
за то,
что ихнего русские убили. Поговаривают — нас убить хотят.
Костылин говорит: — Иди один,
за что тебе из-за меня пропадать.
Собрались татары в кружок, и старик из-под горы пришел. Стали говорить. Слышит Жилин,
что судят про них,
что с ними делать. Одни говорят: надо их дальше в горы услать, а старик говорит: «надо убить». Абдул спорит, говорит: «я
за них деньги отдал, я
за них выкуп возьму». А старик говорит: «ничего они не заплатят, только беды наделают. И грех русских кормить. Убить, — и кончено».
Перекрестился Жилин, подхватил рукой замок на колодке, чтобы не бренчал, пошел по дороге, — ногу волочит, а сам все на зарево поглядывает, где месяц встает. Дорогу он узнал. Прямиком идти верст восемь. Только бы до лесу дойти прежде,
чем месяц совсем выйдет. Перешел он речку, — побелел уже свет
за горой. Пошел лощиной, идет, сам поглядывает: не видать еще месяца. Уж зарево посветлело и с одной стороны лощины все светлее, светлее становится. Ползет под гору тень, все к нему приближается.
— Много между нами есть старших и советом умнейших, но коли меня почтили, то мой совет: не терять, товарищи, времени и гнаться за татарином. Ибо вы сами знаете,
что за человек татарин. Он не станет с награбленным добром ожидать нашего прихода, а мигом размытарит его, так что и следов не найдешь. Так мой совет: идти. Мы здесь уже погуляли. Ляхи знают, что такое козаки; за веру, сколько было по силам, отмстили; корысти же с голодного города не много. Итак, мой совет — идти.
Неточные совпадения
Что ж, если вашим пистолетом // Сражен приятель молодой, // Нескромным взглядом, иль ответом, // Или безделицей иной // Вас оскорбивший
за бутылкой, // Иль даже сам в досаде пылкой // Вас гордо вызвавший на бой, // Скажите: вашею душой // Какое чувство овладеет, // Когда недвижим, на земле // Пред вами с смертью на челе, // Он постепенно костенеет, // Когда он глух и молчалив // На ваш отчаянный призыв?
За что ж виновнее Татьяна? //
За то ль,
что в милой простоте // Она не ведает обмана // И верит избранной мечте? //
За то ль,
что любит без искусства, // Послушная влеченью чувства, //
Что так доверчива она, //
Что от небес одарена // Воображением мятежным, // Умом и волею живой, // И своенравной головой, // И сердцем пламенным и нежным? // Ужели не простите ей // Вы легкомыслия страстей?
Всего,
что знал еще Евгений, // Пересказать мне недосуг; // Но в
чем он истинный был гений, //
Что знал он тверже всех наук, //
Что было для него измлада // И труд, и мука, и отрада, //
Что занимало целый день // Его тоскующую лень, — // Была наука страсти нежной, // Которую воспел Назон, //
За что страдальцем кончил он // Свой век блестящий и мятежный // В Молдавии, в глуши степей, // Вдали Италии своей.
Сидят они двое
за чаем, ни о
чем не думая, вдруг отворяются двери — и ввалилось сонмище.
Он был недоволен поведением Собакевича. Все-таки, как бы то ни было, человек знакомый, и у губернатора, и у полицеймейстера видались, а поступил как бы совершенно чужой,
за дрянь взял деньги! Когда бричка выехала со двора, он оглянулся назад и увидел,
что Собакевич все еще стоял на крыльце и, как казалось, приглядывался, желая знать, куда гость поедет.