Неточные совпадения
Посланные пришли к счастливому человеку
и хотели с него снять рубашку; но счастливый был
так беден, что на нем не было
и рубашки.
—
Так не уйдешь же ты от меня! — закричал мальчик
и полез выше.
Так обезьяна
и мальчик в одну минуту добрались до самого верха.
От мачты до конца перекладины, где висела шляпа, было аршина два,
так что достать ее нельзя было иначе, как выпустить из рук веревку
и мачту.
Тогда орешник рассердился
и сказал: «
Так я заглушу твой дубок,
и он не проживет
и трех дней». Дуб ничего не ответил, а велел расти своему сынку из желудя.
— Ну, пойдем. Ты теперь натощак,
так я удержу; а после обеда
и не удержать.
Дурной воздух бывает
такой тяжелый, что в нем ни человек
и никакое животное жить не может.
Бывают места под землей, где этот воздух собирается,
и если попадешь в
такое место, то сейчас умираешь. Для этого в рудниках делают лампы,
и прежде чем человеку идти в
такое место, спускают туда лампу. Если лампа тухнет, то
и человеку нельзя идти; тогда пускают туда чистого воздуха до тех пор, пока может огонь гореть.
Откуда берется этот дурной воздух? Он делается из того самого хорошего воздуха, каким мы дышим. Если собрать много людей в одно место
и закрыть все двери
и окна
так, чтобы не проходил свежий воздух, то сделается
такой же воздух, как в колодце,
и люди помрут.
Ягненок говорит: «Ах, волк, как я могу тебе воду мутить? Ведь я ниже по воде стою, да
и то кончиками губ пью». А волк говорит: «Ну,
так зачем ты прошлым летом моего отца ругал?» Ягненок говорит: «Да я, волк,
и не родился еще прошлым летом». Волк рассердился
и говорит: «Тебя не переговоришь.
Так я натощак, за то
и съем тебя».
Царь согласился с Архимедом,
и Архимед сделал
так...
Пришли к нему один раз два портные мастера
и говорят: «Мы можем сшить
такое нарядное платье, какого еще никогда ни у кого не было.
Так царь гулял по городу,
и все хвалили новое платье.
Лисица засмеялась
и сказала: «Мы делаем это не для того, чтобы обманывать собак; а делаем это для того, чтобы поворачиваться: когда собака догоняет нас
и мы видим, что не можем уйти прямо, — мы поворачиваем в сторону; а для того, чтобы поворотиться вдруг в одну сторону, нам нужно взмахнуть хвостом в другую, —
так, как вы это делаете руками, когда хотите на бегу поворотиться.
У меня были старые тутовые деревья в саду. Еще дедушка мой посадил их. Мне дали осенью золотник семян шелковичных червей
и присоветовали выводить червей
и делать шелк. Семена эти темно-серые
и такие маленькие, что в моем золотнике я сосчитал их 5835. Они меньше самой маленькой булавочной головки. Они совсем мертвые: только когда раздавишь,
так они щелкнут.
Червячки были черные, мохнатые
и такие маленькие, что трудно было их рассмотреть. Я поглядел в увеличительное стекло на них
и увидал, что они в яичке лежат свернутые колечком,
и как выходят,
так выпрямляются. Я пошел в сад за тутовыми листьями, набрал пригоршни три, положил к себе на стол
и принялся готовить для червей место,
так, как меня учили.
На других червей, когда они вывелись, я
так же наложил бумагу с листом,
и все пролезли в дырочки
и принялись есть. На каждом листе бумаги все червяки собирались вместе
и с краев объедали лист. Потом, когда съедали всё, то ползли по бумаге
и искали нового корма. Тогда я накладывал на них новые листы дырявой бумаги с тутовым листом,
и они перелезали на новый корм.
Так старшие черви жили пять дней. Уже они очень выросли
и стали есть в 10 раз больше против прежнего. На пятый день я знал, что им надо засыпать,
и всё ждал, когда это будет. К вечеру на 5-й день точно один старший червяк прилип к бумаге
и перестая есть
и шевелиться.
Других уже я не трогал, а они все
так же выбирались из своих рубашек;
и только некоторые пропадали, а все почти, хотя
и долго мучались, но выползали-таки из старой рубашки.
Он забрался в угол, протянул ниток шесть на вершок от себя во все стороны, повис на них, перегнулся подковой вдвое
и стал кружить головой
и выпускать шелковую паутину,
так, что паутина обматывалась вокруг него.
Ничего не было видно,
и я уже думал, что-нибудь не
так, как вдруг приметил — на одном коконе кончик потемнел
и намок.
Но подумал, не
так ли начинается?
и стал смотреть, что будет.
А молодой мужик-медвежатник спорил со стариком
и говорил, что обойти теперь можно. «По этому снегу, — говорит, — медведь далеко не уйдет, — медведь жирный. Он нынче же ляжет. А не ляжет,
так я его на лыжах догоню».
Погода была хорошая: морозно
и тихо. Но ходьба на лыжах была трудная: снег был глубокий
и праховый. Осадки снега в лесу не было, да еще снежок выпал, накануне,
так что лыжи уходили в снег на четверть, а где
и больше.
Взяли мы прочь, прошли еще с версту
и нашли опять на старый след.
Так что мы кругом обошли медведя,
и он в средине нашего обхода остался, Остановились мы. Я
и шапку снял
и расстегнулся весь: жарко мне, как в бане, весь, как мышь, мокрый.
И Демьян раскраснелся, рукавом утирается. «Ну, — говорит, — барин, дело сделали, теперь отдохнуть надо».
А уж заря сквозь лес краснеться стала. Сели мы на лыжи отдыхать. Достали хлеб из мешка
и соль; поел я сначала снегу, а потом хлеба.
И такой мне хлеб вкусный показался, что я в жизнь
такого не ел. Посидели мы; уж
и смеркаться стало. Я спросил Демьяна, далеко ли до деревни. «Да верст двенадцать будет. Дойдем ночью, а теперь отдохнуть надо. Надевай-ка шубу, барин, а то остудишься».
Я
так крепко спал, что
и забыл, где я заснул. Оглянулся я — что за чудо! Где я? Палаты какие-то белые надо мной,
и столбы белые,
и на всем блестки блестят. Глянул вверх — разводы белые, а промеж разводов свод какой-то вороненый,
и огни разноцветные горят. Огляделся я, вспомнил, что мы в лесу
и что это деревья в снегу
и в инее мне за палаты показались, а огни — это звезды на небе промеж сучьев дрожат.
Я сделал из нее чучелу,
и она лежит у меня в горнице. Раны у меня на лбу зажили,
так что только чуть-чуть видно, где они были.
Если в воду налить водки, то вода
и водка перемешаются
так, что глазом не разберешь, — есть ли в воде водка, или нет,
и много ли ее, или мало.
Для дыхания нужнее всех частей воздуха одна, называемая кислородом. Если собрать этот газ отдельно
и всунуть в него курилку, то она сейчас загорится огнем. Стало быть, от него дерево
и всякая другая вещь горит сильнее. А если кислорода нет в воздухе
и всунуть в
такой воздух курилку, она погаснет.
Оттого воздух
и нужен для горения, что в нем есть кислород. Чтобы огонь разгорелся, на него дуют, машут, а если хочешь, чтобы загоревшаяся вещь погасла, сделай
так, чтобы вокруг нее не было воздуха: накрой ее, зажми со всех сторон,
и она погаснет.
Деревья, травы
и все растения тоже дышат, только они не втягивают в себя воздух, как мы втягиваем грудью, а вбирают его всеми листочками
и молодою корой.
И из всех листочков тоже незаметно выдыхается воздух;
и этот воздух тоже не
такой, как обыкновенный: в нем меньше углекислоты
и больше кислорода. Стало быть, растениям нужна углекислота, которая не нужна
и вредна животным.
И вот отчего в лесу воздух
Такой здоровый: там углекислоты меньше
и кислорода больше.
Если в ведро с водой набросать камней, пробок, соломы, дерева сухого
и сырого, насыпать песку, глины, соли, налить туда же масла, водки,
и все это взболтать
и смешать
и потом посмотреть, что будет делаться, то увидишь, что камни, глина, песок пойдут на дно, сухое дерево, солома, пробки, масло всплывут кверху, соль
и водка распустятся,
так что их не будет видно.
Но всего больше весь воздух шевелится
и ходит оттого, что — как он где нагреется,
так поднимается кверху, а как остынет,
так идет книзу.
Лев, осел
и лисица вышли на добычу. Наловили они много зверей,
и лев велел ослу делить. Осел разделил поровну на три части
и говорит: «Ну, теперь берите!» Лев рассердился, съел осла
и велел лисице переделить. Лисица все собрала в одну кучу, а себе чуточку оставила. Лев посмотрел
и говорит: «Ну, умница! Кто ж тебя научил
так хорошо делить?»
От этого они
так скоро разрослись, а я хотел его облегчить —
и побил всех его детей.
Росла она на самой дороге
и была
такая старая
и толстая, что ей не могло быть меньше 10 лет.
Черемуха, чтобы ее не глушила липа, перешла из-под липы на дорожку, за три аршина от прежнего корня. Тот корень, что я срубил, был гнилой
и сухой, а новый был свежий. Она почуяла, видно, что ей не жить под липой, вытянулась, вцепилась сучком за землю, сделала из сучка корень, а тот корень бросила. Тогда только я понял, как выросла та первая черемуха на дороге. Она то же, верно, сделала, — но успела уже совсем отбросить старый корень,
так что я не нашел его.
Если взять надутый пузырь
и опустить его в воду, а потом пустить, то пузырь выскочит на верх воды
и станет по ней плавать. Точно
так же, если кипятить чугун воды, то на дне, над огнем, вода делается летучею, газом;
и как соберется пар, немножко водяного газа, он сейчас пузырем выскочит наверх. Сперва выскочит один пузырь, потом другой, а как нагреется вся вода, то пузыри выскакивают не переставая: тогда вода кипит.
Шар взлетел
так высоко, что скрылся из виду: полетал
и потом спустился благополучно.
Я простился с своими, сел в лодку, осмотрел, все ли мои припасы были по местам,
и закричал: «Пускай!» Канаты подрезали,
и шар поднялся кверху, сначала тихо, — как жеребец сорвался с привязи
и оглядывался, —
и вдруг дернул кверху
и полетел
так, что дрогнула
и закачалась лодка.
Я взмахнул им шляпой
и не успел опять надеть ее, как уж я был
так высоко, что с трудом мог разобрать людей.
Первую минуту мне стало жутко
и мороз пробежал по жилам; но потом вдруг
так стало весело на душе, что я забыл бояться.
Мне казалось, что я царь над всем городом
и народом, —
так мне весело было наверху.
Я запел, но голос мой был
такой слабый, что я удивился
и испугался своему голосу.
Когда поешь вволю, сядешь себе на сук, покаркаешь — все весело, хорошо, на все радуешься; а вот только поголодай день-другой,
и все
так противно станет, что
и не смотрел бы на свет божий.
И сколько
так из-за голода пропадает нашего брата.
Одна голова не бедна, а
и бедна,
так одна.
И так полюбишь свою дружку, что нет тебе покоя — все о ней думаешь: сыта ли, тепла ли она?
Только хрустни в лесу ветка, зашурши листья,
так весь
и затрясешься от страха, забьется сердце, точно выскочить хочет,
и летишь что есть духу.