Неточные совпадения
Не было ни одного
такого, чтобы всем был доволен.
Посланные пришли к счастливому человеку и хотели с него снять рубашку; но счастливый был
так беден, что на нем
не было и рубашки.
— Ты весь влезь, а то я
так не вижу.
—
Так не уйдешь же ты от меня! — закричал мальчик и полез выше.
Тогда орешник рассердился и сказал: «
Так я заглушу твой дубок, и он
не проживет и трех дней». Дуб ничего
не ответил, а велел расти своему сынку из желудя.
— Ну, пойдем. Ты теперь натощак,
так я удержу; а после обеда и
не удержать.
Дурной воздух бывает
такой тяжелый, что в нем ни человек и никакое животное жить
не может.
Подле города Неаполя есть одна
такая пещера. В ней дурной воздух всегда стоит внизу на аршин от земли, а выше хороший воздух. Человек будет ходить по этой пещере, и ему ничего
не сделается; а собака — как войдет,
так и задохнется.
Откуда берется этот дурной воздух? Он делается из того самого хорошего воздуха, каким мы дышим. Если собрать много людей в одно место и закрыть все двери и окна
так, чтобы
не проходил свежий воздух, то сделается
такой же воздух, как в колодце, и люди помрут.
Ягненок говорит: «Ах, волк, как я могу тебе воду мутить? Ведь я ниже по воде стою, да и то кончиками губ пью». А волк говорит: «Ну,
так зачем ты прошлым летом моего отца ругал?» Ягненок говорит: «Да я, волк, и
не родился еще прошлым летом». Волк рассердился и говорит: «Тебя
не переговоришь.
Так я натощак, за то и съем тебя».
— Так-то, брат; господ
не на зло, а на добро наводить надо.
Пришли к нему один раз два портные мастера и говорят: «Мы можем сшить
такое нарядное платье, какого еще никогда ни у кого
не было.
Лисица засмеялась и сказала: «Мы делаем это
не для того, чтобы обманывать собак; а делаем это для того, чтобы поворачиваться: когда собака догоняет нас и мы видим, что
не можем уйти прямо, — мы поворачиваем в сторону; а для того, чтобы поворотиться вдруг в одну сторону, нам нужно взмахнуть хвостом в другую, —
так, как вы это делаете руками, когда хотите на бегу поворотиться.
Других уже я
не трогал, а они все
так же выбирались из своих рубашек; и только некоторые пропадали, а все почти, хотя и долго мучались, но выползали-таки из старой рубашки.
Я знал, что из этих куколок с белыми, восковыми мертвецами внутри должны выйти бабочки; но, глядя на них,
не мог этому верить. Однако все-таки я на 20-й день. стал смотреть, что будет с теми, каких я оставил.
Я долго
не мог разобрать, что это
такое.
А молодой мужик-медвежатник спорил со стариком и говорил, что обойти теперь можно. «По этому снегу, — говорит, — медведь далеко
не уйдет, — медведь жирный. Он нынче же ляжет. А
не ляжет,
так я его на лыжах догоню».
Погода была хорошая: морозно и тихо. Но ходьба на лыжах была трудная: снег был глубокий и праховый. Осадки снега в лесу
не было, да еще снежок выпал, накануне,
так что лыжи уходили в снег на четверть, а где и больше.
А уж заря сквозь лес краснеться стала. Сели мы на лыжи отдыхать. Достали хлеб из мешка и соль; поел я сначала снегу, а потом хлеба. И
такой мне хлеб вкусный показался, что я в жизнь
такого не ел. Посидели мы; уж и смеркаться стало. Я спросил Демьяна, далеко ли до деревни. «Да верст двенадцать будет. Дойдем ночью, а теперь отдохнуть надо. Надевай-ка шубу, барин, а то остудишься».
«Видно, промах или плохо попал, — уйдет, — думаю, — теперь медведь назад, а ко мне уже
не выскочит!» Что
такое?
Если в воду налить водки, то вода и водка перемешаются
так, что глазом
не разберешь, — есть ли в воде водка, или нет, и много ли ее, или мало.
Оттого воздух и нужен для горения, что в нем есть кислород. Чтобы огонь разгорелся, на него дуют, машут, а если хочешь, чтобы загоревшаяся вещь погасла, сделай
так, чтобы вокруг нее
не было воздуха: накрой ее, зажми со всех сторон, и она погаснет.
Если в ведро с водой набросать камней, пробок, соломы, дерева сухого и сырого, насыпать песку, глины, соли, налить туда же масла, водки, и все это взболтать и смешать и потом посмотреть, что будет делаться, то увидишь, что камни, глина, песок пойдут на дно, сухое дерево, солома, пробки, масло всплывут кверху, соль и водка распустятся,
так что их
не будет видно.
Росла она на самой дороге и была
такая старая и толстая, что ей
не могло быть меньше 10 лет.
Я никак
не мог понять, как могла тут вырасти
такая старая черемуха.
Черемуха, чтобы ее
не глушила липа, перешла из-под липы на дорожку, за три аршина от прежнего корня. Тот корень, что я срубил, был гнилой и сухой, а новый был свежий. Она почуяла, видно, что ей
не жить под липой, вытянулась, вцепилась сучком за землю, сделала из сучка корень, а тот корень бросила. Тогда только я понял, как выросла та первая черемуха на дороге. Она то же, верно, сделала, — но успела уже совсем отбросить старый корень,
так что я
не нашел его.
Если взять надутый пузырь и опустить его в воду, а потом пустить, то пузырь выскочит на верх воды и станет по ней плавать. Точно
так же, если кипятить чугун воды, то на дне, над огнем, вода делается летучею, газом; и как соберется пар, немножко водяного газа, он сейчас пузырем выскочит наверх. Сперва выскочит один пузырь, потом другой, а как нагреется вся вода, то пузыри выскакивают
не переставая: тогда вода кипит.
Я взмахнул им шляпой и
не успел опять надеть ее, как уж я был
так высоко, что с трудом мог разобрать людей.
Когда поешь вволю, сядешь себе на сук, покаркаешь — все весело, хорошо, на все радуешься; а вот только поголодай день-другой, и все
так противно станет, что и
не смотрел бы на свет божий.
Одна голова
не бедна, а и бедна,
так одна.
А если пропадет дружка,
так самому уже ничто
не мило.
Только гроза проходила несколько раз, а лягушки
не шевелились. Гальвани стал уже снимать их, да, снимаючи, тронул лягушечьей ногой о желоб, — и нога дрыгнула. Гальвани снял лягушек и стал пробовать
так: он привязал к медному крючку железную проволоку и проволокой трогал лягушечью лапу, — и лапа дрыгала.
После Вольты придумали еще усилить электричество тем, что промеж металлов стали наливать разные жидкости — воду и кислоты. От этих жидкостей электричество стало еще сильнее,
так что уж
не нужно, как прежде делали, тереть, чтобы было электричество; а стоит только положить в одну чашку кусков разного металла и налить жидкостей, и в этой чашке будет электричество, и будет выходить искра из проволоки.
Электричество в земле бежит опять назад к стаканчикам и поднимается к ним из земли по другой проволоке;
так что электричество между двух мест
не переставая ходит кругом, как в кольце, — по проволоке в землю и назад по земле, и опять по проволоке, и опять по земле.
— Ну,
так поедем. Только уговор —
не разъезжаться.
Она, сердечная, как упала на бок,
так и лежит, только бьется ногами, — до земли
не достает; в голове дыра, и из дыры
так и свищет кровь черная, — на аршин кругом пыль смочила.
— А ты ему, собаке, скажи, что если он меня пугать хочет,
так ни копейки ж
не дам, да и писать
не стану.
Не боялся, да и
не буду бояться вас, собак!
— Товарищ, как хочет; он, может, богат, а я
не богат. Я, — говорит, — как сказал,
так и будет. Хотите убивайте, — пользы вам
не будет, а больше пятисот рублей
не напишу.
Прожил
так Жилин месяц. Днем ходит по аулу или рукодельничает, а как ночь придет, затихнет в ауле,
так он у себя в сарае копает. Трудно было копать от камней, да он подпилком камни тер, и прокопал он под стеной дыру, что спору пролезть. «Только бы, — думает, — мне место хорошенько узнать, в какую сторону идти. Да
не сказывают никто татары».
Пошли дальше. Уж высожары спускаться стали, до утра недалеко. А туда ли идут, нет ли, —
не знают. Думается
так Жилину, что по этой самой дороге его везли и что до своих — верст десять еще будет; а приметы верной нет, да и ночь —
не разберешь. Вышли на полянку. Костылин сел и говорит...
Подхватил опять на плечи, попер. Прошел он
так с версту. Все лес идет и
не видать выхода. А туман уж расходиться стал, и как будто тучки заходить стали,
не видать уж звезд. Измучился Жилин.
— Ну,
так прощай, —
не поминай лихом. — Поцеловался с Кистылиным.
Отдохнул, лепешку съел. Нашел камень, принялся опять колодку сбивать. Все руки избил, а
не сбил. Поднялся, пошел по дороге. Прошел с версту, выбился из сил, — ноги ломит. Ступит шагов десять и остановится. «Нечего делать, — думает, — буду тащиться, пока сила есть. А если сесть,
так и
не встану. До крепости мне
не дойти, а как рассветет, — лягу в лесу, переднюю, а ночью опять пойду».
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу
такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле
не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
Но в них
не видно перемены; // Всё в них на старый образец: // У тетушки княжны Елены // Всё тот же тюлевый чепец; // Всё белится Лукерья Львовна, // Всё то же лжет Любовь Петровна, // Иван Петрович
так же глуп, // Семен Петрович
так же скуп, // У Пелагеи Николавны // Всё тот же друг мосье Финмуш, // И тот же шпиц, и тот же муж; // А он, всё клуба член исправный, // Всё
так же смирен,
так же глух // И
так же ест и пьет за двух.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее
не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там
такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов
не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого
такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
За что ж виновнее Татьяна? // За то ль, что в милой простоте // Она
не ведает обмана // И верит избранной мечте? // За то ль, что любит без искусства, // Послушная влеченью чувства, // Что
так доверчива она, // Что от небес одарена // Воображением мятежным, // Умом и волею живой, // И своенравной головой, // И сердцем пламенным и нежным? // Ужели
не простите ей // Вы легкомыслия страстей?