Неточные совпадения
Обезьяна
села на первой перекладине мачты, сняла шляпу и стала зубами и лапами рвать ее. Она как будто дразнила мальчика, показывала на него и делала ему рожи. Мальчик погрозил ей и крикнул на нее, но она еще злее рвала шляпу. Матросы громче стали смеяться, а мальчик
покраснел, скинул куртку и бросился за обезьяной на мачту. В одну минуту он взобрался по веревке на первую перекладину; но обезьяна еще ловчее и быстрее его, в ту самую минуту, как он думал схватить шляпу, взобралась еще выше.
Сняли татары седло, сбрую.
Сел татарин с
красной бородой на лошадь, а другие подсадили Жилина к нему на седло; а чтобы не упал, притянули его ремнем за пояс к татарину и повезли в горы.
Красный татарин вошел, проговорил что-то, точно ругается, и стал; облокотился на притолку, кинжалом пошевеливает, как волк исподлобья косится на Жилина. А черноватый, — быстрый, живой, так весь на пружинах и ходит, — подошел прямо к Жилину,
сел на корточки, оскаливается, потрепал его по плечу, что-то начал часто-часто по-своему лопотать, глазами подмигивает, языком прищелкивает, все приговаривает: «корошо урус! корошо урус!»
Села на коленочки, начала выворачивать. Да ручонки тонкие, как прутики, — ничего силы нет. Бросила камень, заплакала. Принялся опять Жилин за замок, а Дина
села подле него на корточках, за плечо его держит. Оглянулся Жилин, видит — налево за горой зарево
красное загорелось, месяц встает. «Ну, — думает, — до месяца надо лощину пройти, до лесу добраться». Поднялся, бросил камень. Хоть в колодке, — да надо идти.
Надо заметить, что в первый же лагерный сбор, по поступлении на военную службу, Хватов не нашел в
Красном Селе избы себе по вкусу, а главное конюшни лошадям и, не задумываясь, купил землю и с изумившей всех быстротою выстроил дачу для себя и при ней образцовую конюшню.
Нечувствительным образом очутился он на русской границе. Осень уже наступала. Но ямщики, не смотря на дурную дорогу, везли его с быстротою ветра, и в 17<й> день своего путешествия прибыл он утром в
Красное Село, чрез которое шла тогдашняя большая дорога.
В то время, когда Павел Федорович Фермор сидел у тетки, к ней завернули проездом с бывшего в тот день в
Красном Селе развода три уланские офицера, из которых один, Карл Пиллар фон Пильхау, начал с сожалением рассказывать, что развод не удался.
В офицерском кругу говорили // О тугом производстве своем // И о том, чьи полки победили // На маневрах под
Красным Селом: // «Верно, явится завтра в приказе // Благодарность войскам, господа: // Сам фельдмаршал воскликнул в экстазе: // „Подавайте Европу сюда!..“» // Тут же шли бесконечные споры // О дуэли в таком-то полку // Из-за Клары, Арманс или Лоры, // А меж тем где-нибудь в уголку // Звуки грязно настроенной лиры // Костя Бурцев («поэт не для дам», // Он же член «Комитета Земфиры») // Сообщал потихоньку друзьям.
Неточные совпадения
— Луиза Ивановна, вы бы
сели, — сказал он мельком разодетой багрово-красной даме, которая все стояла, как будто не смея сама
сесть, хотя стул был рядом.
«
Садись, все
садись! — кричит один, еще молодой, с толстою такою шеей и с мясистым,
красным, как морковь, лицом, — всех довезу,
садись!» Но тотчас же раздается смех и восклицанья:
Лицо у него не грубое, не красноватое, а белое, нежное; руки не похожи на руки братца — не трясутся, не
красные, а белые, небольшие.
Сядет он, положит ногу на ногу, подопрет голову рукой — все это делает так вольно, покойно и красиво; говорит так, как не говорят ее братец и Тарантьев, как не говорил муж; многого она даже не понимает, но чувствует, что это умно, прекрасно, необыкновенно; да и то, что она понимает, он говорит как-то иначе, нежели другие.
За спором не заметили, // Как
село солнце
красное, // Как вечер наступил. // Наверно б ночку целую // Так шли — куда не ведая, // Когда б им баба встречная, // Корявая Дурандиха, // Не крикнула: «Почтенные! // Куда вы на ночь глядючи // Надумали идти?..»
Садятся два крестьянина, // Ногами упираются, // И жилятся, и тужатся, // Кряхтят — на скалке тянутся, // Суставчики трещат! // На скалке не понравилось: // «Давай теперь попробуем // Тянуться бородой!» // Когда порядком бороды // Друг дружке поубавили, // Вцепились за скулы! // Пыхтят,
краснеют, корчатся, // Мычат, визжат, а тянутся! // «Да будет вам, проклятые! // Не разольешь водой!»