Неточные совпадения
— Алейкум селям, — улыбаясь беззубым ртом, проговорил старик, узнав Хаджи-Мурата, и, поднявшись
на свои худые ноги,
стал попадать ими в стоявшие подле трубы туфли с деревянными каблуками.
Это был чеченец Гамзало. Гамзало подошел к бурке, взял лежавшую
на ней в чехле винтовку и молча пошел
на край поляны, к тому месту, из которого подъехал Хаджи-Мурат. Элдар, слезши с лошади, взял лошадь Хаджи-Мурата и, высоко подтянув обеим головы, привязал их к деревьям, потом, так же как Гамзало, с винтовкой за плечами
стал на другой край поляны. Костер был потушен, и лес не казался уже таким черным, как прежде, и
на небе хотя и слабо, но светились звезды.
Разувшись и совершив омовение, Хаджи-Мурат
стал босыми ногами
на бурку, потом сел
на икры и, сначала заткнув пальцами уши и закрыв глаза, произнес, обращаясь
на восток, обычные молитвы.
Разбудил его веселый голос Хан-Магомы, возвращавшегося с Батою из своего посольства. Хан-Магома тотчас же подсел к Хаджи-Мурату и
стал рассказывать, как солдаты встретили их и проводили к самому князю, как он говорил с самим князем, как князь радовался и обещал утром встретить их там, где русские будут рубить лес, за Мичиком,
на Шалинской поляне. Бата перебивал речь своего сотоварища, вставляя свои подробности.
К восьми часам туман, сливавшийся с душистым дымом шипящих и трещащих
на кострах сырых сучьев, начал подниматься кверху, и рубившие лес, прежде за пять шагов не видавшие, а только слышавшие друг друга,
стали видеть и костры, и заваленную деревьями дорогу, шедшую через лес; солнце то показывалось светлым пятном в тумане, то опять скрывалось.
Хаджи-Мурат, недоумевая, покачал головой и, раздевшись,
стал на молитву. Окончив ее, он велел принести себе серебряный кинжал и, одевшись и подпоясавшись, сел с ногами
на тахту, дожидаясь того, что будет.
— Ox, — громко крякнул, сдерживая боль, Авдеев, когда его
стали класть
на койку. Когда же его положили, он нахмурился и не стонал больше, но только не переставая шевелил ступнями. Он держал рану руками и неподвижно смотрел перед собой.
Генерал не успел досказать все, потому что Манана Орбельяни, поняв, в чем дело, перебила речь генерала, расспрашивая его об удобствах его помещения в Тифлисе. Генерал удивился, оглянулся
на всех и
на своего адъютанта в конце стола, упорным и значительным взглядом смотревшего
на него, — и вдруг понял. Не отвечая княгине, он нахмурился, замолчал и
стал поспешно есть, не жуя, лежавшее у него
на тарелке утонченное кушанье непонятного для него вида и даже вкуса.
Хаджи-Мурат шел, быстро ступая по паркету приемной, покачиваясь всем тонким
станом от легкой хромоты
на одну, более короткую, чем другая, ногу.
Лорис-Меликов сел
на кресло, стоявшее у стола. Хаджи-Мурат опустился против него
на низкой тахте и, опершись руками
на колени, наклонил голову и внимательно
стал слушать то, что Лорис-Меликов говорил ему. Лорис-Меликов, свободно говоривший по-татарски, сказал, что князь, хотя и знает прошедшее Хаджи-Мурата, желает от него самого узнать всю его историю.
И жил так до того времени, когда Кази-Муллу убили и Гамзат
стал на его место.
При мне он срубил брата Гамзата и намернулся уже
на другого, но тут мюриды
стали стрелять в него, и он упал.
Увидав серебряную папиросочницу в руке Лорис-Меликова, он попросил себе покурить. И когда Лорис-Меликов сказал, что им ведь запрещено курить, он подмигнул одним глазом, мотнув головой
на спальню Хаджи-Мурата, и сказал, что можно, пока не видят. И тотчас же
стал курить, не затягиваясь и неловко складывая свои красные губы, когда выпускал дым.
— Нехорошо это, — строго сказал Гамзало и вышел из комнаты. Хан-Магома подмигнул и
на него и, покуривая,
стал расспрашивать Лорис-Меликова, где лучше купить шелковый бешмет и папаху белую.
— Это все было хорошо, — продолжал он, — потом все испортилось. Шамиль
стал на место Гамзата. Он прислал ко мне послов сказать, чтобы я шел с ним против русских; если же я откажусь, то он грозил, что разорит Хунзах и убьет меня. Я сказал, что не пойду к нему и не пущу его к себе.
Когда мы
стали подходить, подле Моксоха тропка была узкая, направо кручь сажен в пятьдесят, я перешел от солдата направо,
на край кручи.
Поглядев
на себя в зеркало, он привычным движеньем старческих рук подвил виски и хохол и поправил крест, аксельбанты и большие с вензелями эполеты и, слабо шагая плохо повинующимися старческими ногами,
стал подниматься вверх по ковру отлогой лестницы.
Николай, в черном сюртуке без эполет, с полупогончиками, сидел у стола, откинув свой огромный, туго перетянутый по отросшему животу
стан, и неподвижно своим безжизненным взглядом смотрел
на входивших.
Но, несмотря
на то, что он был уверен, что поступал так, как должно, у него оставалась какая-то неприятная отрыжка, и, чтобы заглушить это чувство, он
стал думать о том, что всегда успокаивало его: о том, какой он великий человек.
Отряд свернул с хорошей дороги и повернул
на малоезженную, шедшую среди кукурузного жнивья, и
стал подходить к лесу, когда — не видно было, откуда — с зловещим свистом пролетело ядро и ударилось в середине обоза, подле дороги, в кукурузное поле, взрыв
на нем землю.
Партия спустилась под гору и показалась
на вершине ближайшей балки справа и
стала спускаться вниз.
Он прошел мимо трупа, лежавшего
на спине, и только одним глазом видел какое-то странное положение восковой руки и темно-красное пятно
на голове и не
стал рассматривать.
Узнав, что к нему приехал Хаджи-Мурат, Иван Матвеевич, уже слышавший о том, что Хаджи-Мурат в Грозной, нисколько не удивился этому, а, приподнявшись, скрутил папироску, закурил и
стал одеваться, громко откашливаясь и ворча
на начальство, которое прислало к нему «этого черта». Одевшись, он потребовал от денщика «лекарства». И денщик, зная, что лекарством называлась водка, подал ему.
Прочтя бумагу, Иван Матвеевич поглядел пристально
на Хаджи-Мурата и опять
стал вникать в бумагу. Несколько раз переведя таким образом глаза с бумаги
на гостя, он остановил, наконец, свои глаза
на Хаджи-Мурате и сказал...
На имаме была покрытая коричневым сукном шуба с видневшимся около шеи и рукавов черным мехом, стянутая
на тонком и длинном
стане черным ремнем с кинжалом.
Некоторые
стали на колени и стояли так все время, пока Шамиль проезжал двор от одних, внешних, ворот до других, внутренних.
— Ведь как волк бросился
на Арслан-Хана, совсем лицо другое
стало.
Погода была чудная, солнечная, тихая, с бодрящим свежим воздухом. Со всех сторон трещали костры, слышались песни. Казалось, все праздновали что-то. Бутлер в самом счастливом, умиленном расположении духа пошел к Полторацкому. К Полторацкому собрались офицеры, раскинули карточный стол, и адъютант заложил банк в сто рублей. Раза два Бутлер выходил из палатки, держа в руке, в кармане панталон, свой кошелек, но, наконец, не выдержал и, несмотря
на данное себе и братьям слово не играть,
стал понтировать.
Тогда Хаджи-Мурат
стал просить Воронцова разрешить ему съездить
на время и пожить в Нухе, небольшом городке Закавказья, где он полагал, что ему удобнее будет вести переговоры с Шамилем и с преданными ему людьми о своей семье.
Элдар взял золотые и тотчас же, выйдя
на светлое место, достал из-под кинжала ножичек и
стал пороть подкладку бешмета. Гамзало приподнялся и сидел, скрестив ноги.
Широкие, несмотря
на молодость, плечи, очень широкий юношеский таз и тонкий, длинный
стан, длинные сильные руки и сила, гибкость, ловкость во всех движениях всегда радовали отца, и он всегда любовался сыном.
В то время как Хаджи-Мурат садился
на лошадь, воинский начальник заметил, что все пять нукеров собирались ехать с Хаджи-Муратом, и сказал ему, что ему не позволяется брать с собой всех, но Хаджи-Мурат как будто не слыхал, тронул лошадь, и воинский начальник не
стал настаивать.
Ему подумалось, что это так и будет, и ему вдруг
стало серьезно
на душе.
В ответ
на это из канавы показался дымок, щелкнула винтовка, и пуля попала в лошадь милиционера, которая шарахнулась под ним и
стала падать.
Человека три упало, и нападавшие остановились, и
на опушке кустов тоже
стали стрелять.
Неточные совпадения
Но наше северное лето, // Карикатура южных зим, // Мелькнет и нет: известно это, // Хоть мы признаться не хотим. // Уж небо осенью дышало, // Уж реже солнышко блистало, // Короче
становился день, // Лесов таинственная сень // С печальным шумом обнажалась, // Ложился
на поля туман, // Гусей крикливых караван // Тянулся к югу: приближалась // Довольно скучная пора; // Стоял ноябрь уж у двора.
Бывало, писывала кровью // Она в альбомы нежных дев, // Звала Полиною Прасковью // И говорила нараспев, // Корсет носила очень узкий, // И русский Н, как N французский, // Произносить умела в нос; // Но скоро всё перевелось; // Корсет, альбом, княжну Алину, // Стишков чувствительных тетрадь // Она забыла;
стала звать // Акулькой прежнюю Селину // И обновила наконец //
На вате шлафор и чепец.
Траги-нервических явлений, // Девичьих обмороков, слез // Давно терпеть не мог Евгений: // Довольно их он перенес. // Чудак, попав
на пир огромный, // Уж был сердит. Но, девы томной // Заметя трепетный порыв, // С досады взоры опустив, // Надулся он и, негодуя, // Поклялся Ленского взбесить // И уж порядком отомстить. // Теперь, заране торжествуя, // Он
стал чертить в душе своей // Карикатуры всех гостей.
Вот пистолеты уж блеснули, // Гремит о шомпол молоток. // В граненый ствол уходят пули, // И щелкнул в первый раз курок. // Вот порох струйкой сероватой //
На полку сыплется. Зубчатый, // Надежно ввинченный кремень // Взведен еще. За ближний пень //
Становится Гильо смущенный. // Плащи бросают два врага. // Зарецкий тридцать два шага // Отмерил с точностью отменной, // Друзей развел по крайний след, // И каждый взял свой пистолет.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее
становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи
на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.