Неточные совпадения
— Хабар иок — «нет нового», — отвечал старик, глядя не
в лицо, а на грудь Хаджи-Мурата своими красными безжизненными глазами. — Я на пчельнике
живу, нынче только пришел сына проведать. Он знает.
— У меня
в доме, — сказал Садо, — моему кунаку, пока я
жив, никто ничего не сделает. А вот
в поле как? Думать надо.
Закрыв ставни сакли и затопив сучья
в камине, Садо
в особенно веселом и возбужденном состоянии вышел из кунацкой и вошел
в то отделение сакли, где
жило все его семейство. Женщины еще не спали и говорили об опасных гостях, которые ночевали у них
в кунацкой.
Воронцов
жил с женой, Марьей Васильевной, знаменитой петербургской красавицей, и
жил в маленькой кавказской крепости роскошно, как никто никогда не
жил здесь.
Воронцову, и
в особенности его жене, казалось, что они
живут здесь не только скромной, но исполненной лишений жизнью; здешних же жителей жизнь эта удивляла своей необыкновенной роскошью.
Подойдя к домику,
в котором он
жил с товарищем, он толкнул входную дверь, но дверь была заперта. Он стукнул. Дверь не отпиралась. Ему стало досадно, и он стал барабанить
в запертую дверь ногой и шашкой. За дверью послышались шаги, и Вавило, крепостной дворовый человек Полторацкого, откинул крючок.
Вавило же был мальчиком взят
в верх, то есть
в услужение господам, и вот уже ему было сорок с лишком лет, а он не женился и
жил походной жизнью при своем безалаберном барине.
В письме Петрухиной матери было писано, во-первых, благословение, во-вторых, поклоны всех, известие о смерти крестного и под конец известие о том, что Аксинья (жена Петра) «не захотела с нами
жить и пошла
в люди. Слышно, что
живет хорошо и честно». Упоминалось о гостинце, рубле, и прибавлялось то, что уже прямо от себя, и слово
в слово, пригорюнившаяся старуха, со слезами на глазах, велела написать дьяку...
Солдатка Аксинья тоже повыла, узнав о смерти «любимого мужа, с которым» она «
пожила только один годочек». Она жалела и мужа и всю свою погубленную жизнь. И
в своем вытье поминала «и русые кудри Петра Михайловича, и его любовь, и свое горькое житье с сиротой Ванькой» и горько упрекала «Петрушу за то, что он пожалел брата, а не пожалел ее горькую, по чужим людям скитальщицу».
В глубине же души Аксинья была рада смерти Петра. Она была вновь брюхата от приказчика, у которого она
жила, и теперь никто уже не мог ругать ее, и приказчик мог взять ее замуж, как он и говорил ей, когда склонял ее к любви.
Жил в свое удовольствие и ни о чем не думал.
Пустите меня
жить в вашем доме.
— Ламорой — горец.
В горах-то и
живут орлы, — отвечал Гамзало.
Гамзат еще был
жив и с кинжалом бросился на брата, но я добил его
в голову.
Неизвестность,
в которой он находится насчет дорогих ему особ, вызывает
в нем лихорадочное состояние, и лица, назначенные мною, чтобы
жить с ним здесь, уверяют меня, что он не спит по ночам, почти что ничего не ест, постоянно молится и только просит позволения покататься верхом с несколькими казаками, — единственно для него возможное развлечение и движение, необходимое вследствие долголетней привычки.
Десять дней, которые Хаджи-Мурат провел здесь, он, впрочем,
жил в одном доме с подполковником князем Тархановым, начальником Шушинского уезда, находящимся здесь по делам службы; это истинно достойный человек, и я ему вполне доверяю.
Зимний дворец после пожара был давно уже отстроен, и Николай
жил в нем еще
в верхнем этаже. Кабинет,
в котором он принимал с докладом министров и высших начальников, была очень высокая комната с четырьмя большими окнами. Большой портрет императора Александра I висел на главной стене. Между окнами стояли два бюро. По стенам стояло несколько стульев,
в середине комнаты — огромный письменный стол, перед столом кресло Николая, стулья для принимаемых.
Майор
жил супружески с дочерью фельдшера, сначала Машкой, а потом Марьей Дмитриевной. Марья Дмитриевна была красивая белокурая, вся
в веснушках, тридцатилетняя бездетная женщина. Каково ни было ее прошедшее, теперь она была верной подругой майора, ухаживала за ним, как нянька, а это было нужно майору, часто напивавшемуся до потери сознания.
— Якши, бек-якши. Пускай
живет. Так и скажи ему, что мне приказано не выпускать его. А что приказано, то свято. А поместим его — как думаешь, Бутлер? — поместим
в канцелярии?
Во все время разговора Хаджи-Мурат сидел, заложив руку за рукоять кинжала, и чуть-чуть презрительно улыбался. Он сказал, что ему все равно, где
жить. Одно, что ему нужно и что разрешено ему сардарем, это то, чтобы иметь сношения с горцами, и потому он желает, чтобы их допускали к нему. Иван Матвеевич сказал, что это будет сделано, и попросил Бутлера занять гостей, пока принесут им закусить и приготовят комнаты, сам же он пойдет
в канцелярию написать нужные бумаги и сделать нужные распоряжения.
Семья Хаджи-Мурата вскоре после того, как он вышел к русским, была привезена
в аул Ведено и содержалась там под стражею, ожидая решения Шамиля. Женщины — старуха Патимат и две жены Хаджи-Мурата — и их пятеро малых детей
жили под караулом
в сакле сотенного Ибрагима Рашида, сын же Хаджи-Мурата, восемнадцатилетний юноша Юсуф, сидел
в темнице, то есть
в глубокой, более сажени, яме, вместе с четырьмя преступниками, ожидавшими, так же как и он, решения своей участи.
Хаджи-Мурат
прожил неделю
в укреплении
в доме Ивана Матвеевича.
Молодой Воронцов
жил в великолепной суконной палатке, и жена его, Марья Васильевна, приезжала
в лагерь и часто оставалась ночевать.
Тогда Хаджи-Мурат стал просить Воронцова разрешить ему съездить на время и
пожить в Нухе, небольшом городке Закавказья, где он полагал, что ему удобнее будет вести переговоры с Шамилем и с преданными ему людьми о своей семье.
В Нухе Хаджи-Мурату был отведен небольшой дом
в пять комнат, недалеко от мечети и ханского дворца.
В том же доме
жили приставленные к нему офицеры и переводчик и его нукеры. Жизнь Хаджи-Мурата проходила
в ожидании и приеме лазутчиков из гор и
в разрешенных ему прогулках верхом по окрестностям Нухи.
И он вспомнил сказку тавлинскую о соколе, который был пойман,
жил у людей и потом вернулся
в свои горы к своим. Он вернулся, но
в путах, и на путах остались бубенцы. И соколы не приняли его. «Лети, — сказали они, — туда, где надели на тебя серебряные бубенцы. У нас нет бубенцов, нет и пут». Сокол не хотел покидать родину и остался. Но другие соколы не приняли и заклевали его.
Гаджи-Ага был когда-то кунак Хаджи-Мурата и
жил с ним
в горах, но потом перешел к русским.
Неточные совпадения
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще
в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово //
В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он
живет // Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
Служив отлично-благородно, // Долгами
жил его отец, // Давал три бала ежегодно // И промотался наконец. // Судьба Евгения хранила: // Сперва Madame за ним ходила, // Потом Monsieur ее сменил; // Ребенок был резов, но мил. // Monsieur l’Abbé, француз убогой, // Чтоб не измучилось дитя, // Учил его всему шутя, // Не докучал моралью строгой, // Слегка за шалости бранил // И
в Летний сад гулять водил.
А что ж Онегин? Кстати, братья! // Терпенья вашего прошу: // Его вседневные занятья // Я вам подробно опишу. // Онегин
жил анахоретом; //
В седьмом часу вставал он летом // И отправлялся налегке // К бегущей под горой реке; // Певцу Гюльнары подражая, // Сей Геллеспонт переплывал, // Потом свой кофе выпивал, // Плохой журнал перебирая, // И одевался…
«Княжна, mon ange!» — «Pachette!» — «—Алина»! — // «Кто б мог подумать? Как давно! // Надолго ль? Милая! Кузина! // Садись — как это мудрено! // Ей-богу, сцена из романа…» — // «А это дочь моя, Татьяна». — // «Ах, Таня! подойди ко мне — // Как будто брежу я во сне… // Кузина, помнишь Грандисона?» // «Как, Грандисон?.. а, Грандисон! // Да, помню, помню. Где же он?» — // «
В Москве,
живет у Симеона; // Меня
в сочельник навестил; // Недавно сына он женил.
И вы, читатель благосклонный, //
В своей коляске выписной // Оставьте град неугомонный, // Где веселились вы зимой; // С моею музой своенравной // Пойдемте слушать шум дубравный // Над безыменною рекой //
В деревне, где Евгений мой, // Отшельник праздный и унылый, // Еще недавно
жил зимой //
В соседстве Тани молодой, // Моей мечтательницы милой, // Но где его теперь уж нет… // Где грустный он оставил след.