Неточные совпадения
Я возвращался домой полями.
Была самая середина лета. Луга убрали и только
что собирались косить рожь.
Но это
было очень трудно: мало того
что стебель кололся со всех сторон, даже через платок, которым я завернул руку, — он
был так страшно крепок,
что я бился с ним минут пять, по одному разрывая волокна.
Я пожалел,
что напрасно погубил цветок, который
был хорош в своем месте, и бросил его.
Вспаханное поле
было помещичье, очень большое, так
что с обеих сторон дороги и вперед в гору ничего не
было видно, кроме черного, ровно взборожденного, еще не скороженного пара.
Видно
было,
что весь кустик
был переехан колесом и уже после поднялся и потому стоял боком, но все-таки стоял.
Только
что затихло напряженное пение муэдзина, и в чистом горном воздухе, пропитанном запахом кизячного дыма, отчетливо слышны
были из-за мычания коров и блеяния овец, разбиравшихся по тесно, как соты, слепленным друг с другом саклям аула, гортанные звуки спорящих мужских голосов и женские и детские голоса снизу от фонтана.
— Не хабар? — спросил Хаджи-Мурат старика, то
есть: «
что нового?»
Хаджи-Мурат понял,
что старик не хочет говорить того,
что знает и
что нужно
было знать Хаджи-Мурату, и, слегка кивнув головой, не стал больше спрашивать.
Так же как и старик, он, закрыв глаза, поднял руки ладонями кверху, прочел молитву, отер руками лицо и только тогда начал говорить. Он сказал,
что от Шамиля
был приказ задержать Хаджи-Мурата, живого или мертвого,
что вчера только уехали посланные Шамиля, и
что народ боится ослушаться Шамиля, и
что поэтому надо
быть осторожным.
— Еще человека в Гехи послать надо, — сказал Хаджи-Мурат хозяину, когда Бата вышел. — В Гехах надо вот
что, — начал
было он, взявшись за один из хозырей черкески, но тотчас же опустил руку и замолчал, увидав входивших в саклю двух женщин.
Она не смотрела на гостей, но видно
было,
что чувствовала их присутствие.
Несмотря на то,
что Хаджи-Мурат более суток ничего не
ел, он съел только немного хлеба, сыра и, достав из-под кинжала ножичек, набрал меду и намазал его на хлеб.
— Наш мед хороший. Нынешний год из всех годов мед: и много и хорош, — сказал старик, видимо довольный тем,
что Хаджи-Мурат
ел его мед.
Садо знал,
что, принимая Хаджи-Мурата, он рисковал жизнью, так как после ссоры Шамиля с Хаджи-Муратом
было объявлено всем жителям Чечни, под угрозой казни, не принимать Хаджи-Мурата.
Хаджи-Мурат внимательно посмотрел в его блестящие глаза и, поняв,
что это
была правда, несколько торжественно сказал...
Деньги же ротные находились в ящике, ключи от которого
были у ротного командира, и случалось часто,
что ротный командир брал взаймы из ротного ящика.
Мрачный солдат Никитин хотел потребовать отчет от ротного, а Панов и Авдеев считали,
что этого не нужно
было.
И в ее словах, и в ее взглядах, и улыбке, и во всех движениях ее тела, и в духах, которыми от нее пахло,
было то,
что доводило Полторацкого до забвения всего, кроме сознания ее близости, и он делал ошибку за ошибкой, все более и более раздражая своего партнера.
Вавило
был действительно
выпивши, а
выпил он потому,
что был на именинах у каптенармуса.
— Хаджи-Мурат? Да? — сказала княгиня, слыхавшая уже несколько дней о переговорах с Хаджи-Муратом и предполагавшая,
что у ее мужа
был сам Хаджи-Мурат.
Воронцов не мог отрицать, но разочаровал жену в том,
что был не сам Хаджи-Мурат, а только лазутчик, объявивший,
что Хаджи-Мурат завтра выедет к нему в то место, где назначена рубка леса.
Элдар лежал на спине, раскинув широко свои сильные, молодые члены, так
что высокая грудь его с черными хозырями на белой черкеске
была выше откинувшейся свежебритой, синей головы, свалившейся с подушки.
Ехавшие сзади скакали и скоро догнали Хаджи-Мурата. Их
было человек двадцать верховых. Это
были жители аула, решившие задержать Хаджи-Мурата или по крайней мере, для очистки себя перед Шамилем, сделать вид,
что они хотят задержать его. Когда они приблизились настолько,
что стали видны в темноте, Хаджи-Мурат остановился, бросив поводья, и, привычным движением левой руки отстегнув чехол винтовки, правой рукой вынул ее. Элдар сделал то же.
Поглядев на звезды, на Стожары, поднявшиеся уже на половину неба, Хаджи-Мурат рассчитал,
что было далеко за полночь и
что давно уже
была пора ночной молитвы. Он спросил у Ханефи кумган, всегда возимый с собой в сумах, и, надев бурку, пошел к воде.
Так он надеялся,
что будет и теперь.
И Хан-Магома, и Бата в один голос говорили,
что князь обещал принять Хаджи-Мурата как гостя и сделать так, чтобы ему хорошо
было.
Полторацкий, несмотря на то,
что не выспался,
был в том особенном настроении подъема душевных сил и доброго, беззаботного веселья, в котором он чувствовал себя всегда среди своих солдат и товарищей там, где могла
быть опасность.
Хотя все, в особенности побывавшие в делах офицеры, знали и могли знать,
что на войне тогда на Кавказе, да и никогда нигде не бывает той рубки врукопашную шашками, которая всегда предполагается и описывается (а если и бывает такая рукопашная шашками и штыками, то рубят и колют всегда только бегущих), эта фикция рукопашной признавалась офицерами и придавала им ту спокойную гордость и веселость, с которой они, одни в молодецких, другие, напротив, в самых скромных позах, сидели на барабанах, курили,
пили и шутили, не заботясь о смерти, которая, так же как и Слепцова, могла всякую минуту постигнуть каждого из них.
Но когда Полторацкий подошел с ротой, он велел стрелять, и только
что была передана команда, по всей линии цепи послышался непрерывный веселый, бодрящий треск ружей, сопровождаемый красиво расходившимися дымками.
Он ожидал мрачного, сухого, чуждого человека, а перед ним
был самый простой человек, улыбавшийся такой доброй улыбкой,
что он казался не чужим, а давно знакомым приятелем.
— Он говорит,
что люди эти, его мюриды,
будут так же, как и он, служить русским.
Веселый, черноглазый, без век, Хан-Магома, также кивая головой, что-то, должно
быть, смешное проговорил Воронцову, потому
что волосатый аварец оскалил улыбкой ярко-белые зубы. Рыжий же Гамзало только блеснул на мгновение одним своим красным глазом на Воронцова и опять уставился на уши своей лошади.
Воронцов
был очень доволен тем,
что ему, именно ему, удалось выманить и принять главного, могущественнейшего, второго после Шамиля, врага России. Одно
было неприятно: командующий войсками в Воздвиженской
был генерал Меллер-Закомельский, и, по-настоящему, надо
было через него вести все дело. Воронцов же сделал все сам, не донося ему, так
что могла выйти неприятность. И эта мысль отравляла немного удовольствие Воронцова.
Написав донесение начальнику левого фланга, генералу Козловскому, в Грозную, и письмо отцу, Воронцов поспешил домой, боясь недовольства жены за то,
что навязал ей чужого, страшного человека, с которым надо
было обходиться так, чтобы и не обидеть и не слишком приласкать.
Марья Васильевна говорила ему,
что если он
будет отдавать всякому кунаку ту свою вещь, которую кунак этот похвалит, то ему скоро придется ходить, как Адаму…
Прием, сделанный ему Воронцовым,
был гораздо лучше того,
что он ожидал. Но
чем лучше
был этот прием, тем меньше доверял Хаджи-Мурат Воронцову и его офицерам. Он боялся всего: и того,
что его схватят, закуют и сошлют в Сибирь или просто убьют, и потому
был настороже.
Хаджи-Мурат, недоумевая, покачал головой и, раздевшись, стал на молитву. Окончив ее, он велел принести себе серебряный кинжал и, одевшись и подпоясавшись, сел с ногами на тахту, дожидаясь того,
что будет.
Адъютант передал князю,
что генерал, узнав об выходе Хаджи-Мурата, очень недоволен тем,
что ему не
было доложено об этом, и
что он требует, чтобы Хаджи-Мурат сейчас же
был доставлен к нему. Воронцов сказал,
что приказание генерала
будет исполнено, и, через переводчика передав Хаджи-Мурату требование генерала, попросил его идти вместе с ним к Меллеру.
— Я признаю,
что я
был не прав, — сказал Воронцов, — но…
Хаджи-Мурат сидел рядом в комнате и, хотя не понимал того,
что говорили, понял то,
что ему нужно
было понять:
что они спорили о нем, и
что его выход от Шамиля
есть дело огромной важности для русских, и
что поэтому, если только его не сошлют и не убьют, ему много можно
будет требовать от них.
Кроме того, понял он и то,
что Меллер-Закомельский, хотя и начальник, не имеет того значения, которое имеет Воронцов, его подчиненный, и
что важен Воронцов, а не важен Меллер-Закомельский; и поэтому, когда Меллер-Закомельский позвал к себе Хаджи-Мурата и стал расспрашивать его, Хаджи-Мурат держал себя гордо и торжественно, говоря,
что вышел из гор, чтобы служить белому царю, и
что он обо всем даст отчет только его сардарю, то
есть главнокомандующему, князю Воронцову, в Тифлисе.
— Ты,
что ли, меня
поил? — пробурчал сын.
Правда,
что по закону, как разумел его старик, надо
было бездетному идти за семейного.
Двор Авдеевых
был богатый, и у старика
были припрятаны деньжонки, но он ни за
что не решился бы тронуть отложенного.
Так
что, когда из провеянных ворохов двенадцать четвертей овса
были насыпаны на веретья в трое саней и веретья аккуратно зашпилены деревянными шпильками, она дала старику написанное под её слова дьячком письмо, и старик обещал в городе приложить к письму рубль и послать по адресу.
В письме Петрухиной матери
было писано, во-первых, благословение, во-вторых, поклоны всех, известие о смерти крестного и под конец известие о том,
что Аксинья (жена Петра) «не захотела с нами жить и пошла в люди. Слышно,
что живет хорошо и честно». Упоминалось о гостинце, рубле, и прибавлялось то,
что уже прямо от себя, и слово в слово, пригорюнившаяся старуха, со слезами на глазах, велела написать дьяку...
Так и осталось в письме, но Петрухе не суждено
было получить ни это известие о том,
что жена его ушла из дома, ни рубля, ни последних слов матери. Письмо это и деньги вернулись назад с известием,
что Петруха убит на войне, «защищая царя, отечество и веру православную». Так написал военный писарь.
И он стал рассказывать так, чтобы могли слышать все сидящие за столом, поразительную новость, — для него одного это не
было вполне новостью, потому
что переговоры велись уже давно, — о том,
что знаменитый, храбрейший помощник Шамиля Хаджи-Мурат передался русским и нынче-завтра
будет привезен в Тифлис.
Дело
было в том,
что храбрый генерал называл «выручкой» то дело в несчастном Даргинском походе, в котором действительно погиб бы весь отряд с князем Воронцовым, командовавшим им, если бы его не выручили вновь подошедшие войска.
Всем
было известно,
что весь Даргинский поход, под начальством Воронцова, в котором русские потеряли много убитых и раненых и несколько пушек,
был постыдным событием, и потому если кто и говорил про этот поход при Воронцове, то говорил только в том смысле, в котором Воронцов написал донесение царю, то
есть,
что это
был блестящий подвиг русских войск.