Неточные совпадения
Было так сыро и туманно,
что насилу рассвело; в десяти шагах, вправо и влево от дороги, трудно
было разглядеть хоть что-нибудь из окон вагона.
Отвечая, он объявил, между прочим,
что действительно долго не
был в России, с лишком четыре года,
что отправлен
был за границу по болезни, по какой-то странной нервной болезни, вроде падучей или Виттовой пляски, каких-то дрожаний и судорог.
— Хе! Денег
что, должно
быть, даром переплатили, а мы-то им здесь верим, — язвительно заметил черномазый.
—
Что ж, некому платить,
что ли,
было? — спросил черномазый.
Оказалось,
что и это
было так: белокурый молодой человек тотчас же и с необыкновенною поспешностью в этом признался.
— О, вы угадали опять, — подхватил белокурый молодой человек, — ведь действительно почти ошибаюсь, то
есть почти
что не родственница; до того даже,
что я, право, нисколько и не удивился тогда,
что мне туда не ответили. Я так и ждал.
— Даром деньги на франкировку письма истратили. Гм… по крайней мере простодушны и искренны, а сие похвально! Гм… генерала же Епанчина знаем-с, собственно потому,
что человек общеизвестный; да и покойного господина Павлищева, который вас в Швейцарии содержал, тоже знавали-с, если только это
был Николай Андреевич Павлищев, потому
что их два двоюродные брата. Другой доселе в Крыму, а Николай Андреевич, покойник,
был человек почтенный и при связях, и четыре тысячи душ в свое время имели-с…
Он
был как-то рассеян, что-то очень рассеян, чуть ли не встревожен, даже становился как-то странен: иной раз слушал и не слушал, глядел и не глядел, смеялся и подчас сам не знал и не понимал,
чему смеялся.
— Князь Мышкин? Лев Николаевич? Не знаю-с. Так
что даже и не слыхивал-с, — отвечал в раздумье чиновник, — то
есть я не об имени, имя историческое, в Карамзина «Истории» найти можно и должно, я об лице-с, да и князей Мышкиных уж что-то нигде не встречается, даже и слух затих-с.
— О, еще бы! — тотчас же ответил князь, — князей Мышкиных теперь и совсем нет, кроме меня; мне кажется, я последний. А
что касается до отцов и дедов, то они у нас и однодворцами бывали. Отец мой
был, впрочем, армии подпоручик, из юнкеров. Да вот не знаю, каким образом и генеральша Епанчина очутилась тоже из княжон Мышкиных, тоже последняя в своем роде…
Но хотя и могло
быть нечто достопримечательное собственно в миллионе и в получении наследства, князя удивило и заинтересовало и еще что-то другое; да и Рогожин сам почему-то особенно охотно взял князя в свои собеседники, хотя в собеседничестве нуждался, казалось, более механически,
чем нравственно; как-то более от рассеянности,
чем от простосердечия; от тревоги, от волнения, чтобы только глядеть на кого-нибудь и о чем-нибудь языком колотить.
Про матушку нечего сказать, женщина старая, Четьи-Минеи читает, со старухами сидит, и
что Сенька-брат порешит, так тому и
быть.
— Всё знает! Лебедев всё знает! Я, ваша светлость, и с Лихачевым Алексашкой два месяца ездил, и тоже после смерти родителя, и все, то
есть, все углы и проулки знаю, и без Лебедева, дошло до того,
что ни шагу. Ныне он в долговом отделении присутствует, а тогда и Арманс, и Коралию, и княгиню Пацкую, и Настасью Филипповну имел случай узнать, да и много
чего имел случай узнать.
— Н-ничего! Н-н-ничего! Как
есть ничего! — спохватился и заторопился поскорее чиновник, — н-никакими то
есть деньгами Лихачев доехать не мог! Нет, это не то,
что Арманс. Тут один Тоцкий. Да вечером в Большом али во Французском театре в своей собственной ложе сидит. Офицеры там мало ли
что промеж себя говорят, а и те ничего не могут доказать: «вот, дескать, это
есть та самая Настасья Филипповна», да и только, а насчет дальнейшего — ничего! Потому
что и нет ничего.
Тут он мне и внушил,
что сегодня же можешь Настасью Филипповну в Большом театре видеть, в балете, в ложе своей, в бенуаре,
будет сидеть.
Я то
есть тогда не сказался,
что это я самый и
есть; а «от Парфена, дескать, Рогожина», говорит Залёжев, «вам в память встречи вчерашнего дня; соблаговолите принять».
— Эх! Ух! — кривился чиновник, и даже дрожь его пробирала, — а ведь покойник не то
что за десять тысяч, а за десять целковых на тот свет сживывал, — кивнул он князю. Князь с любопытством рассматривал Рогожина; казалось, тот
был еще бледнее в эту минуту.
— С величайшим удовольствием приду и очень вас благодарю за то,
что вы меня полюбили. Даже, может
быть, сегодня же приду, если успею. Потому, я вам скажу откровенно, вы мне сами очень понравились, и особенно когда про подвески бриллиантовые рассказывали. Даже и прежде подвесок понравились, хотя у вас и сумрачное лицо. Благодарю вас тоже за обещанное мне платье и за шубу, потому мне действительно платье и шуба скоро понадобятся. Денег же у меня в настоящую минуту почти ни копейки нет.
Лебедев кончил тем,
что достиг своего. Скоро шумная ватага удалилась по направлению к Вознесенскому проспекту. Князю надо
было повернуть к Литейной.
Было сыро и мокро; князь расспросил прохожих, — до конца предстоявшего ему пути выходило версты три, и он решился взять извозчика.
А между тем известно тоже
было,
что Иван Федорович Епанчин — человек без образования и происходит из солдатских детей; последнее, без сомнения, только к чести его могло относиться, но генерал, хоть и умный
был человек,
был тоже не без маленьких, весьма простительных слабостей и не любил иных намеков.
Да и летами генерал Епанчин
был еще, как говорится, в самом соку, то
есть пятидесяти шести лет и никак не более,
что во всяком случае составляет возраст цветущий, возраст, с которого, по-настоящему, начинается истинная жизнь.
Правда, тут уже не все
были розы, но
было зато и много такого, на
чем давно уже начали серьезно и сердечно сосредоточиваться главнейшие надежды и цели его превосходительства.
Правда, все три
были только Епанчины, но по матери роду княжеского, с приданым не малым, с родителем, претендующим впоследствии, может
быть, и на очень высокое место, и,
что тоже довольно важно, — все три
были замечательно хороши собой, не исключая и старшей, Александры, которой уже минуло двадцать пять лет.
Средней
было двадцать три года, а младшей, Аглае, только
что исполнилось двадцать.
Известно
было,
что они замечательно любили друг друга, и одна другую поддерживали.
Это тем более
было замечательно,
что все знали направление, характер, цели и желания их родителя.
Этот другой человек
был во фраке, имел за сорок лет и озабоченную физиономию и
был специальный, кабинетный прислужник и докладчик его превосходительства, вследствие
чего и знал себе цену.
— Уверяю вас,
что я не солгал вам, и вы отвечать за меня не
будете. А
что я в таком виде и с узелком, то тут удивляться нечего: в настоящее время мои обстоятельства неказисты.
— Гм. Я опасаюсь не того, видите ли. Доложить я обязан, и к вам выйдет секретарь, окромя если вы… Вот то-то вот и
есть,
что окромя. Вы не по бедности просить к генералу, осмелюсь, если можно узнать?
Вам же все это теперь объясняю, чтобы вы не сомневались, потому вижу, вы все еще беспокоитесь: доложите,
что князь Мышкин, и уж в самом докладе причина моего посещения видна
будет.
Казалось бы, разговор князя
был самый простой; но
чем он
был проще, тем и становился в настоящем случае нелепее, и опытный камердинер не мог не почувствовать что-то,
что совершенно прилично человеку с человеком и совершенно неприлично гостю с человеком.
А так как люди гораздо умнее,
чем обыкновенно думают про них их господа, то и камердинеру зашло в голову,
что тут два дела: или князь так, какой-нибудь потаскун и непременно пришел на бедность просить, или князь просто дурачок и амбиции не имеет, потому
что умный князь и с амбицией не стал бы в передней сидеть и с лакеем про свои дела говорить, а стало
быть, и в том и в другом случае не пришлось бы за него отвечать?
Хотя князь
был и дурачок, — лакей уж это решил, — но все-таки генеральскому камердинеру показалось наконец неприличным продолжать долее разговор от себя с посетителем, несмотря на то,
что князь ему почему-то нравился, в своем роде, конечно. Но с другой точки зрения он возбуждал в нем решительное и грубое негодование.
Князь даже одушевился говоря, легкая краска проступила в его бледное лицо, хотя речь его по-прежнему
была тихая. Камердинер с сочувствующим интересом следил за ним, так
что оторваться, кажется, не хотелось; может
быть, тоже
был человек с воображением и попыткой на мысль.
Подумайте: если, например, пытка; при этом страдания и раны, мука телесная, и, стало
быть, все это от душевного страдания отвлекает, так
что одними только ранами и мучаешься, вплоть пока умрешь.
А ведь главная, самая сильная боль, может, не в ранах, а вот,
что вот знаешь наверно,
что вот через час, потом через десять минут, потом через полминуты, потом теперь, вот сейчас — душа из тела вылетит, и
что человеком уж больше не
будешь, и
что это уж наверно; главное то,
что наверно.
Камердинер, хотя и не мог бы так выразить все это, как князь, но конечно, хотя не всё, но главное понял,
что видно
было даже по умилившемуся лицу его.
— Дела неотлагательного я никакого не имею; цель моя
была просто познакомиться с вами. Не желал бы беспокоить, так как я не знаю ни вашего дня, ни ваших распоряжений… Но я только
что сам из вагона… приехал из Швейцарии…
Я года четыре в России не
был, с лишком; да и
что я выехал: почти не в своем уме!
— Судя по вашим словам, я
было подумал,
что вы уж так прямо ко мне.
— Ну, стало
быть, и кстати,
что я вас не пригласил и не приглашаю. Позвольте еще, князь, чтоб уж разом все разъяснить: так как вот мы сейчас договорились,
что насчет родственности между нами и слова не может
быть, — хотя мне, разумеется, весьма
было бы лестно, — то, стало
быть…
— То, стало
быть, вставать и уходить? — приподнялся князь, как-то даже весело рассмеявшись, несмотря на всю видимую затруднительность своих обстоятельств. — И вот, ей-богу же, генерал, хоть я ровно ничего не знаю практически ни в здешних обычаях, ни вообще как здесь люди живут, но так я и думал,
что у нас непременно именно это и выйдет, как теперь вышло.
Что ж, может
быть, оно так и надо… Да и тогда мне тоже на письмо не ответили… Ну, прощайте и извините,
что обеспокоил.
Взгляд князя
был до того ласков в эту минуту, а улыбка его до того без всякого оттенка хотя бы какого-нибудь затаенного неприязненного ощущения,
что генерал вдруг остановился и как-то вдруг другим образом посмотрел на своего гостя; вся перемена взгляда совершилась в одно мгновение.
Я, признаюсь, так и рассчитывал,
что, может
быть, Елизавета Прокофьевна вспомнит,
что я ей писал.
Давеча ваш слуга, когда я у вас там дожидался, подозревал,
что я на бедность пришел к вам просить; я это заметил, а у вас, должно
быть, на этот счет строгие инструкции; но я, право, не за этим, а, право, для того только, чтобы с людьми сойтись.
— Вот
что, князь, — сказал генерал с веселою улыбкой, — если вы в самом деле такой, каким кажетесь, то с вами, пожалуй, и приятно
будет познакомиться; только видите, я человек занятой, и вот тотчас же опять сяду кой-что просмотреть и подписать, а потом отправлюсь к его сиятельству, а потом на службу, так и выходит,
что я хоть и рад людям… хорошим, то
есть… но… Впрочем, я так убежден,
что вы превосходно воспитаны,
что… А сколько вам лет, князь?
И наконец, мне кажется, мы такие розные люди на вид… по многим обстоятельствам,
что, у нас, пожалуй, и не может
быть много точек общих, но, знаете, я в эту последнюю идею сам не верю, потому очень часто только так кажется,
что нет точек общих, а они очень
есть… это от лености людской происходит,
что люди так промеж собой на глаз сортируются и ничего не могут найти…
— Два слова-с: имеете вы хотя бы некоторое состояние? Или, может
быть, какие-нибудь занятия намерены предпринять? Извините,
что я так…
— Помилуйте, я ваш вопрос очень ценю и понимаю. Никакого состояния покамест я не имею и никаких занятий, тоже покамест, а надо бы-с. А деньги теперь у меня
были чужие, мне дал Шнейдер, мой профессор, у которого я лечился и учился в Швейцарии, на дорогу, и дал ровно вплоть, так
что теперь, например, у меня всего денег несколько копеек осталось. Дело у меня, правда,
есть одно, и я нуждаюсь в совете, но…
— Скажите,
чем же вы намереваетесь покамест прожить и какие
были ваши намерения? — перебил генерал.