Неточные совпадения
Царь
не дал ничего. Нищий сказал: «Царь, ты, видно, забыл, что бог всем один отец; мы все братья, и нам всем делиться надо». Тогда царь остановился и сказал: «Ты правду говоришь, мы братья и нам делиться надо», — и дал нищему золотую деньгу. Нищий взял золотую деньгу и сказал: «Ты мало дал; разве
так делятся с братьями? Надо делить поровну. У тебя миллион денег, а ты мне дал одну». Тогда царь сказал: «То правда, что у меня миллион денег, а я тебе дал одну; но у меня и братьев столько же, сколько денег».
Так и яблони пропали оттого, что мыши объели всю кору кругом, и соку уже
не было хода из кореньев в сучья, листья и цвет.
Я остановился ночевать на постоялом дворе. Прежде чем ложиться спать, я взял свечу и посмотрел углы кровати и стен, и когда увидал, что во всех углах были клопы, стал придумывать, как бы устроиться на ночь
так, чтобы клопы
не добрались до меня.
Так они потихоньку взобрались на обрыв, ни одна собака
не услыхала их.
Лед раздается от мороза, оттого делается легче воды и плавает на воде, и только снизу подмерзает и делается толще и толще, но никогда
не замерзает до дна. А если бы вода сжималась от мороза, как сжимается железо, то верхняя вода замерзала бы на реке и тонула бы, потому что лед был бы тяжелее воды. Потом опять бы замерзла верхняя вода и тонула бы, и
так замерзли бы озера и реки от дна и до верху.
Чувства у паука
так тонки, что когда в воздухе начнет только собираться сырость, и мы этой сырости
не слышим, и для нас погода еще ясная, — для паука уже идет дождь.
Точно
так же, как и человек раздетый сейчас почувствует сырость, а одетый
не заметит ее,
так и для паука идет дождь, когда для нас он только собирается.
Оттого, что дуб хоть и плотнее связан, чем береза, да связан
так, что расходится вдоль, а береза
не расходится.
— Про лошадь узнать было труднее. Калека
так же, как и ты, из двадцати лошадей сейчас же указал на лошадь. Да я
не для того приводил вас обоих в конюшню, чтобы видеть, узнаете ли вы лошадь, а для того, чтобы видеть — кого из вас двоих узнает лошадь. Когда ты подошел к ней, она обернула голову, потянулась к тебе; а когда калека тронул ее, она прижала уши и подняла ногу. По этому я узнал, что ты настоящий хозяин лошади.
Входит царевич в город, видит он — народ ходит по улицам и плачет. Царевич стал спрашивать, о чем плачут. Ему говорят: «Разве
не знаешь, нынче в ночь наш царь умер, и другого царя нам
такого не найти». — «Отчего же он умер?» — «Да, должно быть, злодеи наши отравили». Царевич рассмеялся и говорит: «Это
не может быть».
Да я этого ничего
не боюсь, потому что плаю, что всё от бога, и захочет бог,
так вы меня казните понапрасну, а захочет,
так вы меня царем сделаете».
Пустынник удивился, как
так сокол кормит галчонка, и подумал: «Галчонок, и тот у бога
не пропадет, и научил же бог этого сокола кормить чужого сироту. Видно, бог всех тварей кормит, а мы всё о себе думаем. Перестану я о себе заботиться,
не буду себе припасать пищи. Бог всех тварей
не оставляет, и меня
не оставит».
Так и сделал: сел в лесу и
не вставал с места, а только молился богу.
На третий день пустынник
так ослабел, что уж
не мог поднять руки.
Сначала они ездили шагом, потом рысью. Потом привели маленькую лошадку. Она была рыжая, и хвост у нее был обрезан. Ее звали Червончик. Берейтор засмеялся и сказал мне: «Ну, кавалер, садитесь». Я и радовался, и боялся, и старался
так сделать, чтоб никто этого
не заметил. Я долго старался попасть ногою в стремя, но никак
не мог, потому что я был слишком мал. Тогда берейтор поднял меня на руки и посадил. Он сказал: «
Не тяжел барин, — фунта два, больше
не будет».
Так мы ездили в манеже два раза в неделю, и я скоро выучился ездить хорошо и ничего
не боялся.
После этого мы стали еще беднее жить. Продали лошадь и последних овец, и хлеба у нас часто
не было. Мать ходила занимать у родных. Вскоре и бабушка померла. Помню я, как матушка по ней выла и причитала: «Уже родимая моя матушка! На кого ты меня оставила, горькую, горемычную? На кого покинула свое дитятко бессчастное? Где я ума-разума возьму? Как мне век прожить?» И
так она долго плакала и причитала.
Солдат пошел со мной, да
так скоро, что я бегом за ним
не поспевал. Вот пришли мы в свой дом. Солдат помолился богу и говорит: «Здравствуйте!» Потом разделся, сел на конник и стал оглядывать избу и говорит: «Что ж, у вас семьи только-то?» Мать оробела и ничего
не говорит, только смотрит на солдата. Он и говорит: «Где ж матушка?» — а сам заплакал. Тут мать подбежала к отцу и стала его целовать. И я тоже взлез к нему на колени и стал его обшаривать руками. А он перестал плакать и стал смеяться.
Чем холоднее лед, тем он крепче. Как согреется лед,
так он слабнет, сделается, как каша; что в нем вмерзло, рукой можно вынуть; он проваливается под ногами и
не удержит и фунта железа. Когда лед еще больше согреется, то он станет водой. Из воды всякую вещь легко вынуть, и вода уже ничего
не держит, кроме дерева. Если еще станешь согревать воду, она еще меньше станет держать. В холодной воде легче плавать, чем в теплой. А в горячей воде и дерево тонет.
Льдом нельзя греть, а водой и паром можно греть. Водой можно вот как греть: провести в холодный дом воду. Когда вода замерзнет,
так лед выносить вон; опять замерзнет, — опять выносить вон. И в доме все будет теплее, и
так станет тепло, что вода
не станет уж мерзнуть. Отчего это
так будет? — Оттого, что как вода замерзнет,
так она выпустит из себя лишнее тепло в воздух, и до тех пор будет выпускать, пока воздух согреется, и вода перестанет мерзнуть.
У всех мордашек нижняя челюсть длиннее верхней и верхние зубы заходят за нижние; но у Бульки нижняя челюсть
так выдавалась вперед, что палец можно было заложить между нижними и верхними зубами. Лицо у Бульки было широкое; глаза большие, черные и блестящие; и зубы и клыки белые всегда торчали наружу. Он был похож на арапа. Булька был смирный и
не кусался, но он был очень силен и цепок. Когда он, бывало, уцепится за что-нибудь, то стиснет зубы и повиснет, как тряпка, и его, как клещука, нельзя никак оторвать.
Он торопился,
не поспевал дышать, бока его
так и прыгали.
В то время кабан
так бывает жирен, что
не долго может бегать под собаками. Когда его погоняют часа два, он забивается в чащу и останавливается. Тогда охотники бегут к тому месту, где он стоит, и стреляют. По лаю собак можно знать, стал ли кабан, или бежит. Если он бежит, то собаки лают с визгом, как будто их бьют; а если он стоит, то они лают, как на человека, и подвывают.
Но как только он увидит человека, то сейчас же вытягивается по сучку,
так что только привычный охотник различит его, а непривычный будет стоять подле и ничего
не увидит.
Он что-то
такое слышал в траве, прыгал, вертелся: но чутье у него плохое, и он
не мог найти следа один, а смотрел на Мильтона и бежал туда, куда шел Мильтон.
Так что всю охоту он обманывал Бульку и
не дал ему испортить дело.
Когда она увидала собаку, она спрятала ноги и голову и опустилась на траву,
так что видна была только одна скорлупа. Мильтон схватил ее и стал грызть, но
не мог прокусить ее, потому что у черепахи на брюхо
такая же скорлупа, как и на спине. Только спереди, сзади и с боков есть отверстия, куда она пропускает голову, ноги и хвост.
Была месячная ночь с туманом, и было
так светло, что читать можно, хотя месяца и
не видно было.
Мы осмотрели собак и нашли, что у Бульки на голове была маленькая рана. Он, видпо, догнал волка перед канавой, но
не успел захватить, и волк огрызнулся и убежал. Рана была небольшая,
так что ничего опасного
не было.
Вдруг собаки бросились, и мы увидали на средине улицы, перед нами, опять того же волка; но в этот раз он, от нашего крика,
так скоро побежал, что собаки уже
не догнали его.
Самый город стоит на горе, а под горой есть слобода. Я жил в этой слободе в маленьком домике. Домик стоял на дворе, и перед окнами был садик, а в саду стояли хозяйские пчелы —
не в колодах, как в России, а в круглых плетушках. Пчелы там
так смирны, что я всегда по утрам с Булькой сиживал в этом садике промежду ульев.
Булька ходил промежду ульев, удивлялся на пчел, нюхал, слушал, как они гудят, но
так осторожно ходил около них, что
не мешал им, и они его
не трогали.
Быки видят, как бьют быков, слышат, как ревут быки на бойне, и всё
не понимают, что
такое делается. Но стоит корове или быку найти на место, где бычачья кровь, да понюхать, и он поймет, начнет реветь, бить ногами, и его
не отгонишь от того места.
Для нее след
так сильно пахнет, что она ничего
не разберет на самом следе и
не знает, вперед или назад побежал зверь.
Пастухи Нумитора были сердиты за это на близнецов, выбрали время, когда Ромула
не было, схватили Рема и привели в город к Нумитору и говорят: «Проявились в лесу два брата, отбивают скотину и разбойничают. Вот мы одного поймали и привели». Нумитор велел отвести Рема к царю Амулию. Амулий сказал: «Они обидели братниных пастухов, пускай брат их и судит». Рема опять привели к Нумитору. Нумитор позвал его к себе и спросил: «Откуда ты и кто ты
такой?»
—
Не знаю сама, чего боюсь, а
так дурно видела, — видела, будто ты приходишь из города, снял шапку, а я гляжу: голова у тебя вся седая.
—
Так, братцы, ни за что сюда попал. У ямщика лошадь отвязал от саней. Поймали, говорят: украл. А я говорю: я только доехать скорей хотел, — я лошадь пустил. Да и ямщик мне приятель. Порядок, я говорю? — Нет, говорят, украл. А того
не знают, что и где украл. Были дела, давно бы следовало сюда попасть, да
не могли уличить, а теперь
не по закону сюда загнали. Да врешь, — бывал в Сибири, да недолго гащивал…
— Как
не слыхать! Богатые купцы, даром что отец в Сибири.
Такой же, видно, как и мы, грешные. А ты сам, дедушка, за какие дела?
И нашла на него
такая злость на Макара Семенова, что хоть самому пропасть, а хотелось отмстить ему. Он читал молитвы всю ночь, но
не мог успокоиться. Днем он
не подходил к Макару Семенову и
не смотрел на него.
Так прошли две недели. По ночам Аксенов
не мог спать, и на него находила
такая скука, что он
не знал, куда деваться.
Так и
не узнали, кто подкопался.
Если сыпать в воду соль и мешать, то соль станет расходиться и
так разойдется в воде, что
не видать будет соли; но если сыпать еще и еще соли, то под конец соль уж перестанет распускаться, а сколько ты ее ни мешай,
так и останется белым порошком в воде.
Каждой вещи вода распускает больше, когда горяча, чем когда холодна, но все же — как насытится горячая вода,
так дальше уж
не принимает.
Если насытить воду известкой, или другою солью, или еще чем-нибудь, то каждая вещь, когда вода выйдет паром, сложится по-своему: какая в трехгранные столбики, какая в восьмигранные, какая кирпичиками, какая звездочками, — каждая по-своему. Эти-то фигуры разные бывают во всех крепких вещах. Иногда фигуры эти большие, в руку;
такие находят камни в земле. Иногда фигуры эти
так малы, что простым глазом
не разберешь их; но в каждой вещи есть свои фигуры.
Когда замерзает лед, то делается то же самое. Летит снежинка — в ней
не видать никакой фигуры; но как только она сядет на что-нибудь темное и холодное, на сукно, на мех, в ней можно разобрать фигуру: увидишь звездочку или шестиугольную дощечку. На окнах пар примерзает
не как попало, а как он станет примерзать,
так сейчас сложится в звездочку.
Послушай меня и сделай вот что: что есть у тебя дороже всего, то возьми и брось куда-нибудь в
такое место, чтобы
не попалось людям, И тогда у тебя будет счастье вперемежку с несчастьем».
В то время был один человек — Оройтес. Этот Оройтес был сердит на Поликрата и хотел погубить его. Вот Оройтес придумал какую хитрость. Написал он Поликрату, что будто персидский царь Камбиз обидел его и хотел убить и что он будто ушел от него. Оройтес
так писал Поликрату: «У меня много богатств, но я
не знаю, где мне жить. Прими ты меня к себе с моими богатствами, и тогда мы с тобой сделаемся самые сильные цари. А если ты
не веришь, что у меня много богатств,
так пришли кого-нибудь посмотреть».
Отец
не послушался ее и поехал. Когда он приехал, Оройтес схватил его и повесил до смерти. Так-то сон дочери и совершился.