Неточные совпадения
Попалась лиса в капкан, оторвала хвост и ушла. И стала она придумывать,
как бы ей свой стыд прикрыть. Созвала она лисиц и стала
их уговаривать, чтобы отрубили хвосты. «Хвост, — говорит, — совсем не кстати, только напрасно лишнюю тягость за собой таскаем». Одна лисица и говорит: «Ох, не говорила бы ты этого, кабы не была куцая!»
Царь и говорит: «Ну,
как ты хочешь, чтобы я наказал купца?» Тот говорит: «Вели вырезать из
его спины столько мяса, на сколько ои обманул меня».
Олень подошел к речке напиться, увидал себя в воде и стал радоваться на свои рога, что
они велики и развилисты, а на ноги посмотрел и говорит: «Только ноги мои плохи и жидки». Вдруг выскочи лев и бросься на оленя. Олень пустился скакать по чистому полю.
Он уходил, а
как пришел в лес, запутался рогами за сучья, и лев схватил
его.
Как пришло погибать оленю,
он и говорит: «То-то глупый я! Про кого думал, что плохи и жидки, то спасали, а на кого радовался, от тех пропал».
Заяц ходит ночью по полям и лесам без страха и прокладывает прямые следы; но
как только приходит утро, враги
его просыпаются: заяц начинает слышать то лай собак, то визг саней, то голоса мужиков, то треск волка по лесу, и начинает от страха метаться из стороны в сторону.
Зрячий сказал: «Нет,
он белый,
как мука белая».
Слепой спросил: «А что,
он такой же мягкий и сыпучий,
как мука?»
Зрячий сказал: «Нет,
он просто белый,
как заяц-беляк».
Слепой спросил: «Что же,
он пушистый и мягкий,
как заяц?»
Слепой спросил: «Что же,
он холодный,
как снег?»
Заяц-русак жил зимою подле деревни. Когда пришла ночь,
он поднял одно ухо, послушал; потом поднял другое, поводил усами, понюхал и сел на задние лапы. Потом
он прыгнул раз-другой по глубокому снегу и опять сел на задние лапы и стал оглядываться. Со всех сторон ничего не было видно, кроме снега. Снег лежал волнами и блестел,
как сахар. Над головой зайца стоял морозный пар, и сквозь этот пар виднелись большие яркие звезды.
Заяц опять остановился подле дороги. Мужики шли подле саней с поднятыми воротниками кафтанов. Лица
их были чуть видны. Бороды, усы, ресницы
их были белые. Изо ртов и носов
их шел пар. Лошади
их были потные, и к поту пристал иней. Лошади толкались в хомутах, пыряли, выныривали в ухабах. Мужики догоняли, обгоняли, били кнутами лошадей. Два старика шли рядом, и один рассказывал другому,
как у
него украли лошадь.
Они потолстели в зиму; кора ва
них была глянцевитая и налитая; сучки все были целы, и на всех кончиках и на развилинках сидели круглые,
как горошинки, цветовые почки.
Кора у деревьев — те же жилы у человека: чрез жилы кровь ходит по человеку — и чрез кору сок ходит по дереву и поднимается в сучья, листья и цвет. Можно из дерева выдолбить все нутро,
как это бывает у старых лозин, но только бы кора была жива — и дерево будет жить; но если кора пропадет, дерево пропало. Если человеку подрезать жилы,
он умрет, во-первых, потому, что кровь вытечет, а во-вторых, потому, что крови не будет уже ходу по телу.
Я стал оглядываться и допытываться,
как до меня
они добрались.
Долго я не мог понять, но, наконец, взглянул на потолок и увидал — клоп лез по потолку;
как только
он дополз вровень с кроватью,
он отцепился от потолка и упал на меня. «Нет, — подумал я, — вас не перехитришь», надел шубу и вышел на двор.
Они уже полезли через стену,
как вдруг гуси почуяли народ, загоготали и захлопали крыльями. Один римлянин проснулся, бросился к стене и сбил под обрыв одного галла. Галл упал и свалил за собою других. Тогда сбежались римляне и стали кидать бревна и каменья под обрыв и перебили много галлов. Потом пришла помощь к Риму, и галлов прогнали.
Отчего вода не сжимается,
как железо, от холода, а раздается, когда замерзнет? Оттого, что, когда вода замерзнет, ее частицы связываются между собою по-другому и промеж
них больше пустых мест...
Паук делает паутину по погоде,
какая есть и
какая будет. Глядя на паутину, можно узнать,
какая будет погода; если паук сидит, забившись в середине паутины, и не выходит, — это к дождю. Если
он выходит из гнезда и делает новые паутины, то это к погоде.
Точно так же,
как и человек раздетый сейчас почувствует сырость, а одетый не заметит ее, так и для паука идет дождь, когда для нас
он только собирается.
Оттого, что осенью и зимою дерево насытится водой,
как губка, и
его разопрет, а летом вода выйдет паром, и
оно съежится.
Лев от старости не мог уже ловить зверей и задумал хитростию жить: зашел
он в пещеру, лег и притворился больным. Стали ходить звери
его проведывать, и
он съедал тех, которые входили к
нему в пещеру. Лисица смекнула дело, стала у входа в пещеру и говорит: «Что, лев,
как можешь?»
Когда очередь дошла до Бауакаса и до калеки, Бауакас рассказал,
как было дело. Судья выслушал
его и спросил нищего. Нищий сказал: «Это все неправда. Я ехал верхом через город, а
он сидел на земле и просил меня подвезти
его. Я посадил
его на лошадь и довез, куда
ему нужно было; но
он не хотел слезать и сказал, что лошадь
его. Это неправда».
Они пошли все вместе. Подошли
они к большому городу и сели отдохнуть. Вот мужик и говорит: «Ну, братцы, будет нам гулять, теперь мы пришли к городу, надо нам за работу приниматься, кто
какую умеет».
Вдруг один человек присмотрелся к царевичу, приметил, что
он говорит не чисто по-ихнему и одет не так,
как все в городе, и крикнул: «Ребята! этот человек подослан к нам от наших злодеев разузнавать про наш город. Может,
он сам отравил царя. Видите,
он и говорит не по-нашему, и смеется, когда мы все плачем. Хватайте
его, ведите в тюрьму!»
Царевича схватили, отвели в тюрьму и два дня не давали
ему пищи. На третий день пришли за царевичем и повели
его на суд. Народа собралось много слушать,
как будут судить царевича.
Я
как сквозь сон помню,
он приходил к нам на побывку.
Мать говорит: «Так же,
как тебя». Мальчик был худой; ножки, ручки у
него были тоненькие, и
он все кричал. Когда ни проснешься ночью,
он все кричит, а мамушка все баюкает, припеваег. Сама кряхтит, а все поет.
Он подошел к ребятам и говорит: «Вы из
какой деревни, ребята?» Мы говорим: «Из Никольского».
Я говорю: «
Какое письмо?» А
он говорит: «Вот пойдем, увидишь».
Мать дала нам каши и яиц, и мы стали есть. А мать говорит: «Ну, что же, — иструб?» А отец говорит: «Купил: восемьдесят целковых, липовый, белый,
как стекло. Вот дай срок, мужикам купим винца,
они мне и свезут воскресным делом».
Завелось в одном доме много мышей. Кот забрался в этот дом и стал ловить мышей. Увидали мыши, что дело плохо, и говорят: «Давайте, мыши, не будем больше сходить с потолка, а сюда к нам коту не добраться!»
Как перестали мыши сходить вниз, кот и задумал,
как бы
их перехитрить. Уцепился
он одной лапой за потолок, свесился и притворился мертвым. Одна мышь выглянула на
него, да и говорит: «Нет, брат! хоть мешком сделайся, и то не подойду».
Лед бывает крепкий,
как камень. Если во льду вмерзнет палка, то палку эту не выломаешь изо льда, пока не оттаешь. Когда лед холоден, то по
нем воза ездят и не проваливаются, и брось на
него 10 пудов железа, лед не провалится.
Чем холоднее лед, тем
он крепче.
Как согреется лед, так
он слабнет, сделается,
как каша; что в
нем вмерзло, рукой можно вынуть;
он проваливается под ногами и не удержит и фунта железа. Когда лед еще больше согреется, то
он станет водой. Из воды всякую вещь легко вынуть, и вода уже ничего не держит, кроме дерева. Если еще станешь согревать воду, она еще меньше станет держать. В холодной воде легче плавать, чем в теплой. А в горячей воде и дерево тонет.
Отчего это так будет? — Оттого, что
как только пар станет водой,
он выпустит из себя лишнее тепло в воздух.
У всех мордашек нижняя челюсть длиннее верхней и верхние зубы заходят за нижние; но у Бульки нижняя челюсть так выдавалась вперед, что палец можно было заложить между нижними и верхними зубами. Лицо у Бульки было широкое; глаза большие, черные и блестящие; и зубы и клыки белые всегда торчали наружу.
Он был похож на арапа. Булька был смирный и не кусался, но
он был очень силен и цепок. Когда
он, бывало, уцепится за что-нибудь, то стиснет зубы и повиснет,
как тряпка, и
его,
как клещука, нельзя никак оторвать.
Один раз
его пускали на медведя, и
он вцепился медведю в ухо и повис,
как пиявка. Медведь бил
его лапами, прижимал к себе, кидал из стороны в сторону, но не мог оторвать и повалился на голову, чтобы раздавить Бульку; но Булька до тех пор на
нем держался, пока
его не отлили холодной водой.
В то время кабан так бывает жирен, что не долго может бегать под собаками. Когда
его погоняют часа два,
он забивается в чащу и останавливается. Тогда охотники бегут к тому месту, где
он стоит, и стреляют. По лаю собак можно знать, стал ли кабан, или бежит. Если
он бежит, то собаки лают с визгом,
как будто
их бьют; а если
он стоит, то
они лают,
как на человека, и подвывают.
Он, видно, потерял гончих в лесу и спутался, а теперь слышал
их лай и так же,
как я, что было духу катился в ту сторону.
Но
как только
он увидит человека, то сейчас же вытягивается по сучку, так что только привычный охотник различит
его, а непривычный будет стоять подле и ничего не увидит.
Как только Мильтон начинал искать,
он бросался вперед и мешал
ему.
Он вот что сделал:
как только Булька забежит
ему вперед, Мильтон бросит след, повернет в другую сторону и притворится, что
он ищет.
Один раз я пошел с Мильтоном на охоту. Подле леса
он начал искать, вытянул хвост, поднял уши и стал принюхиваться. Я приготовил ружье и пошел за
ним. Я думал, что
он ищет куропатку, фазана или зайца. Но Мильтон не пошел в лес, а в поле. Я шел за
ним и глядел вперед. Вдруг я увидал то, что
он искал. Впереди
его бежала небольшая черепаха, величиною с шапку. Голая темно-серая голова на длинной шее была вытянута,
как пестик; черепаха широко перебирала голыми лапами, а спина ее вся была покрыта корой.
Черепахи живут и на земле, и в воде,
как ужи и лягушки. Детей
они выводят яйцами, и яйца кладут на земле, и не высиживают
их, а яйца сами,
как рыбья икра, лопаются — и выводятся черепахи. Черепахи бывают маленькие, не больше блюдечка, и большие, в три аршина длины и весом в 20 пудов. Большие черепахи живут в морях.
Все стояли у ворот того двора, где нищал поросенок, и кричали мне: «Сюда!» Мильтон бросился за мной, — верно, думал, что я на охоту иду с ружьем, — а Булька поднял свои короткие уши и метался из стороны в сторону,
как будто спрашивал, в кого
ему велят вцепиться.
Мильтон был близко от волка, но, видно, боялся схватить
его, а Булька,
как ни торопился на своих коротких ногах, не мог поспеть.
Я досадовал на то, что ружье мое осеклось, и все думал о том,
как бы тут же на месте остался волк, если б
оно выстрелило.
На этих горах снег никогда не тает, и
они всегда белые,
как caхар.
Когда
он услыхал шум,
он как будто понял, что это такое, насторожил уши, оскалил зубы, вскочил и начал рычать.
Он лизал мне руки, но не так,
как прежде, когда ласкался.
Так и сделалось.
Как пришел вечер, птицы потянули на ночлег, каждая в свою сторону: одна к лесу, другая к болоту, третья в поле; и все с сетью упали на землю, и охотник взял
их.
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок //
Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда //
Ему не снились никогда. // Меж тем
как мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем
он // Для оной жизни был рожден.
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят
как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли
он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
Бывало, льстивый голос света // В
нем злую храбрость выхвалял: //
Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И то сказать, что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье //
Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, //
Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
Свой слог на важный лад настроя, // Бывало, пламенный творец // Являл нам своего героя //
Как совершенства образец. //
Он одарял предмет любимый, // Всегда неправедно гонимый, // Душой чувствительной, умом // И привлекательным лицом. // Питая жар чистейшей страсти, // Всегда восторженный герой // Готов был жертвовать собой, // И при конце последней части // Всегда наказан был порок, // Добру достойный был венок.
С семьей Панфила Харликова // Приехал и мосье Трике, // Остряк, недавно из Тамбова, // В очках и в рыжем парике. //
Как истинный француз, в кармане // Трике привез куплет Татьяне // На голос, знаемый детьми: // Réveillez-vous, belle endormie. // Меж ветхих песен альманаха // Был напечатан сей куплет; // Трике, догадливый поэт, //
Его на свет явил из праха, // И смело вместо belle Nina // Поставил belle Tatiana.