На ниве, зыблемый погодой, Колосок,
Увидя за стеклом в теплице
И в неге, и в добре взлелеянный цветок,
Меж тем,
как он и мошек веренице,
И бурям, и жарам, и холоду открыт,
Хозяину с досадой говорит:
«За что́ вы, люди, так всегда несправедливы,
Что кто умеет ваш утешить вкус иль глаз,
Тому ни в чём отказа нет у вас,
А кто полезен вам, к тому вы нерадивы?
Неточные совпадения
Потел, потел; но, наконец, устал,
От Ларчика отстал
И,
как открыть
его, никак не догадался...
Лягушка, на лугу увидевши Вола,
Затеяла сама в дородстве с
ним сравняться:
Она завистлива была.
И ну топорщиться, пыхтеть и надуваться.
«Смотри-ка, квакушка, что, буду ль я с
него?»
Подруге говорит. «Нет, кумушка, далёко!» —
«Гляди же,
как теперь раздуюсь я широко.
Ну, каково?
Пополнилась ли я?» — «Почти что ничего». —
«Ну,
как теперь?» — «Всё то ж». Пыхтела да пыхтела
И кончила моя затейница на том,
Что, не сравнявшись с Волом,
С натуги лопнула и — околела.
Кто Обезьян видал, те знают,
Как жадно всё
они перенимают.
Так в Африке, где много Обезьян,
Их стая целая сидела
По сучьям, по ветвям на дереве густом
И на ловца украдкою глядела,
Как по траве в сетях катался
он кругом.
К несчастью, то ж бывает у людей:
Как ни полезна вещь, — цены не зная ей,
Невежда про неё свой толк всё к худу клонит;
А ежели невежда познатней,
Так
он её ещё и гонит.
Да ты же видела сейчас,
Что по́ низу
они летают так,
как куры».
С волками иначе не делать мировой,
Как снявши шкуру с
них долой».
И самый тот пастух, за коего реке —
Пенял недавно
он каким кудрявым складом,
Погиб со всем своим в
нём стадом,
А хижины
его пропали и следы.
Как много ручейков текут так смирно, гладко,
И так журчат для сердца сладко,
Лишь только оттого, что мало в
них воды!
Шли два приятеля вечернею порой
И дельный разговор вели между собой,
Как вдруг из подворотни
Дворняжка тявкнула на
них...
Однако ж
как ни чудно,
А всё чудён и мост, по коем мы пойдём,
Что
он Лжеца никак не подымает...
Однако ж, мост-ат наш каков,
Что Лгун не сделает на
нём пяти шагов,
Как тотчас в воду!
Навозну кучу разрывая,
Петух нашёл Жемчужное Зерно
И говорит: «Куда
оно?
Какая вещь пустая!
Не глупо ль, что
его высоко так ценят?
А я бы, право, был гораздо боле рад
Зерну ячменному:
оно не столь хоть видно,
Да сытно».
Крестьянин ахнуть не успел,
Как на
него медведь насел.
Как быть, и
как с соседом сладить,
Чтоб от пенья
его отвадить?
Какой-то Повар, грамотей,
С поварни побежал своей
В кабак (
он набожных был правил
И в этот день по куме
он тризну правил),
А дома стеречи съестное от мышей
Кота оставил.
И Ваську-де, не только что в поварню,
Пускать не надо и на двор,
Как волка жадного в овчарню:
Он порча,
он чума,
он язва здешних мест!»
(А Васька слушает, да ест...
В ком есть и совесть, и закон,
Тот не укра́дет, не обманет,
В
какой бы ну́жде ни был
он;
А вору дай хоть миллион —
Он воровать не перестанет.
Звериную вы знаете природу:
У
них, не
как у нас — у нас ребёнок году,
Хотя б
он царский был, и глуп, и слаб, и мал...
Да Барс политики не знает:
Гражданских прав совсем не понимает,
Какие ж царствовать уроки
он подаст!
И от Орла до Перепёлки,
Какой где птице боле вод,
Какая чем из
них живёт,
Какие яйца несёт,
И птичьи нужды все сочту вам до иголки.
Взялся крестьянин за топор,
И Дереву,
как другу,
Он оказал услугу:
Вкруг Деревца большой очистился простор...
—
«
Какой же ты хвастун,
как погляжу!»
Паук
ему тут с ветки отвечает:
«Да ниже ль я тебя, товарищ, здесь сижу?»
Орёл глядит: и подлинно, Паук,
Над самым
им раскинув сеть вокруг,
На веточке хлопочет
И, кажется, Орлу заткать
он солнце хочет.
Как вам, а мне так кажутся похожи
На этаких нередко Пауков
Те, кои без ума и даже без трудов,
Тащатся вверх, держась за хвост вельможи;
А надувают грудь,
Как будто б силою
их бог снабдил орлиной:
Хоть стоит ветру лишь пахнуть,
Чтоб
их унесть и с паутиной.
Вот, пуще прежнего, пошли у
них разборы
И споры,
Кому и
как сидеть.
Скажи лишь,
как нам сесть!» —
«Чтоб музыкантом быть, так надобно уменье
И уши ваших понежней»,
Им отвечает Соловей:
«А вы, друзья,
как ни садитесь,
Всё в музыканты не годитесь».
Когда перевозить туда мой будут дом,
Тогда под музыкой с приятелями в
нём,
Пируя за большим столом,
На новоселье я поеду,
как в карете».
О чём у
них, и что бывало разговору,
Иль присказок, иль шуточек
каких...
И
как беседа шла у
них,
Я по сию не знаю пору.
Но
как бы ни было, Пустынник очень рад,
Что дал
ему бог в друге клад.
Прогнавши зной,
Он воздух прохладил; природа оживилась,
И зелень вся
как будто обновилась.
Крестьянин, заводясь домком,
Купил на ярмарке подойник, да корову,
И с
ними сквозь дуброву
Тихонько брёл домой просёлочным путём,
Как вдруг Разбойнику попался.
Собака, Лев, да Волк с Лисой
В соседстве как-то жили,
И вот
какойМежду собой
Они завет все положили:
Чтоб
им зверей съсобща ловить,
И что́ наловится, всё поровну делить.
Почувствуя свободу,
Сначала Конь прибавил только ходу
Слегка,
И, вскинув голову, потряхивая гривой,
Он выступкой пошёл игривой,
Как будто теша Седока.
Но, сметя,
как над
ним управа не крепка,
Взял скоро волю Конь ретивой:
Вскипела кровь
его и разгорелся взор...
Какой порядок ни затей,
Но если
он в руках бессовестных людей,
Они всегда найдут уловку,
Чтоб сделать там, где
им захочется,
сноровку.
Мартышка, в Зеркале увидя образ свой,
Тихохонько Медведя толк ногой:
«Смотри-ка», говорит: «кум милый мой!
Что́ это там за рожа?
Какие у неё ужимки и прыжки!
Я удавилась бы с тоски,
Когда бы на неё хоть чуть была похожа.
А, ведь, признайся, есть
Из кумушек моих таких кривляк пять-шесть:
Я даже
их могу по пальцам перечесть». —
«Чем кумушек считать трудиться,
Не лучше ль на себя, кума, оборотиться?»
Ей Мишка отвечал.
Но Мишенькин совет лишь попусту пропал.
Пастух под тенью спал, надеяся на псов,
Приметя то, змея из-под кустов
Ползёт к
нему, вон высунувши жало;
И Пастуха на свете бы не стало:
Но сжаляся над
ним, Комар, что было сил,
Сонливца укусил.
Проснувшися, Пастух змею убил;
Но прежде Комара спросонья так хватил,
Что бедного
его как не бывало.
А виноват во всём Топор:
Бранить
его, хоть
как, Мужик найдёт причину.
Свои всё кудри золотые,
Волнистые, барашком завитые
И мягкие,
как тонкий лён,
Любуясь, Гребешком расчесывает
он.
Видал я на своём веку,
Что так же с правдой поступают.
Поколе совесть в нас чиста,
То правда нам мила и правда нам свята,
Её и слушают, и принимают:
Но только стал кривить душей,
То правду дале от ушей.
И всякий,
как дитя, чесать волос не хочет,
Когда
их склочет.
Он Курицу имел (
как это не завидно...
И даже до чего (
как людям то не стыдно,
И что
они за чудаки...
Он думал, на
него сбежится весь базар,
Как на пожар...
Но, видя всякий раз,
как с Моря
Сокровища несут горами корабли,
Как выгружаются богатые товары
И ломятся от
них анбары,
И
как хозяева
их в пышности цвели,
Пастух на то прельстился...
Однако же поход
его не долог был;
Обманчивость, Морям природну,
Он скоро испытал: лишь берег вон из глаз,
Как буря поднялась...
Голодная кума Лиса залезла в сад;
В
нём винограду кисти рделись.
У кумушки глаза и зубы разгорелись;
А кисти сочные,
как яхонты горят;
Лишь то беда, висят
они высоко:
Отколь и
как она к
ним ни зайдёт,
Хоть видит око,
Да зуб неймёт.
Пробившись попусту час целой,
Пошла и говорит с досадою: «Ну, что ж!
На взгляд-то
он хорош,
Да зелен — ягодки нет зрелой:
Тотчас оскомину набьёшь».
А
как умрёт,
То выть по
нём наймут нас, верно, снова».
Как мышке в закроме, вверху
ему раздолье!
У коих же хвоста к несчастью нет,
Хотя б лишились
их они среди сраженья,
Но так
как это знак иль неуменья,
Иль нераденья,
Таких в Совет не принимать,
Чтоб из-за
них своих хвостов не растерять.
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок //
Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда //
Ему не снились никогда. // Меж тем
как мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем
он // Для оной жизни был рожден.
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят
как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли
он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
Бывало, льстивый голос света // В
нем злую храбрость выхвалял: //
Он, правда, в туз из пистолета // В пяти саженях попадал, // И то сказать, что и в сраженье // Раз в настоящем упоенье //
Он отличился, смело в грязь // С коня калмыцкого свалясь, //
Как зюзя пьяный, и французам // Достался в плен: драгой залог! // Новейший Регул, чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери // В долг осушать бутылки три.
Свой слог на важный лад настроя, // Бывало, пламенный творец // Являл нам своего героя //
Как совершенства образец. //
Он одарял предмет любимый, // Всегда неправедно гонимый, // Душой чувствительной, умом // И привлекательным лицом. // Питая жар чистейшей страсти, // Всегда восторженный герой // Готов был жертвовать собой, // И при конце последней части // Всегда наказан был порок, // Добру достойный был венок.
С семьей Панфила Харликова // Приехал и мосье Трике, // Остряк, недавно из Тамбова, // В очках и в рыжем парике. //
Как истинный француз, в кармане // Трике привез куплет Татьяне // На голос, знаемый детьми: // Réveillez-vous, belle endormie. // Меж ветхих песен альманаха // Был напечатан сей куплет; // Трике, догадливый поэт, //
Его на свет явил из праха, // И смело вместо belle Nina // Поставил belle Tatiana.