Неточные совпадения
Иные ужасно обиделись, и не шутя, что
им ставят в пример такого безнравственного человека,
как Герой Нашего Времени; другие же очень тонко замечали, что сочинитель нарисовал свой портрет и портреты своих знакомых…
— Преглупый народ! — отвечал
он. — Поверите ли? ничего не умеют, не способны ни к
какому образованию! Уж по крайней мере наши кабардинцы или чеченцы хотя разбойники, голыши, зато отчаянные башки, а у этих и к оружию никакой охоты нет: порядочного кинжала ни на одном не увидишь. Уж подлинно осетины!
Он отхлебнул и сказал
как будто про себя: «Да, бывало!» Это восклицание подало мне большие надежды.
— Да вот хоть черкесы, — продолжал
он, —
как напьются бузы на свадьбе или на похоронах, так и пошла рубка. Я раз насилу ноги унес, а еще у мирнова князя был в гостях.
А другой раз сидит у себя в комнате, ветер пахнёт, уверяет, что простудился; ставнем стукнет,
он вздрогнет и побледнеет; а при мне ходил на кабана один на один; бывало, по целым часам слова не добьешься, зато уж иногда
как начнет рассказывать, так животики надорвешь со смеха…
—
Как же у
них празднуют свадьбу? — спросил я штабс-капитана.
Мы с Печориным сидели на почетном месте, и вот к
нему подошла меньшая дочь хозяина, девушка лет шестнадцати, и пропела
ему…
как бы сказать?.. вроде комплимента.
— Да, кажется, вот так: «Стройны, дескать, наши молодые джигиты, и кафтаны на
них серебром выложены, а молодой русский офицер стройнее
их, и галуны на
нем золотые.
Он как тополь между
ними; только не расти, не цвести
ему в нашем саду». Печорин встал, поклонился ей, приложив руку ко лбу и сердцу, и просил меня отвечать ей, я хорошо знаю по-ихнему и перевел
его ответ.
Когда она от нас отошла, тогда я шепнул Григорию Александровичу: «Ну что, какова?» — «Прелесть! — отвечал
он. — А
как ее зовут?» — «Ее зовут Бэлою», — отвечал я.
Подозрений на
него было много, хоть
он ни в
какой шалости не был замечен.
Как теперь гляжу на эту лошадь: вороная
как смоль, ноги — струнки, и глаза не хуже, чем у Бэлы; а
какая сила! скачи хоть на пятьдесят верст; а уж выезжена —
как собака бегает за хозяином, голос даже
его знала!
Как птица нырнул
он между ветвями; острые колючки рвали мою одежду, сухие сучья карагача били меня по лицу.
Через несколько мгновений поднимаю
их — и вижу: мой Карагёз летит, развевая хвост, вольный
как ветер, а гяуры далеко один за другим тянутся по степи на измученных конях.
— Послушай, Казбич, — говорил, ласкаясь к
нему, Азамат, — ты добрый человек, ты храбрый джигит, а мой отец боится русских и не пускает меня в горы; отдай мне свою лошадь, и я сделаю все, что ты хочешь, украду для тебя у отца лучшую
его винтовку или шашку, что только пожелаешь, — а шашка
его настоящая гурда [Гурда — сорт стали, название лучших кавказских клинков.] приложи лезвием к руке, сама в тело вопьется; а кольчуга — такая,
как твоя, нипочем.
— В первый раз,
как я увидел твоего коня, — продолжал Азамат, — когда
он под тобой крутился и прыгал, раздувая ноздри, и кремни брызгами летели из-под копыт
его, в моей душе сделалось что-то непонятное, и с тех пор все мне опостылело: на лучших скакунов моего отца смотрел я с презрением, стыдно было мне на
них показаться, и тоска овладела мной; и, тоскуя, просиживал я на утесе целые дни, и ежеминутно мыслям моим являлся вороной скакун твой с своей стройной поступью, с своим гладким, прямым,
как стрела, хребтом;
он смотрел мне в глаза своими бойкими глазами,
как будто хотел слово вымолвить.
— А Бог
его знает! Живущи, разбойники! Видал я-с иных в деле, например: ведь весь исколот,
как решето, штыками, а все махает шашкой, — штабс-капитан после некоторого молчания продолжал, топнув ногою о землю: — Никогда себе не прощу одного: черт меня дернул, приехав в крепость, пересказать Григорью Александровичу все, что я слышал, сидя за забором;
он посмеялся, — такой хитрый! — а сам задумал кое-что.
Засверкали глазенки у татарчонка, а Печорин будто не замечает; я заговорю о другом, а
он, смотришь, тотчас собьет разговор на лошадь Казбича. Эта история продолжалась всякий раз,
как приезжал Азамат. Недели три спустя стал я замечать, что Азамат бледнеет и сохнет,
как бывает от любви в романах-с. Что за диво?..
— В первый раз,
как Казбич приедет сюда;
он обещался пригнать десяток баранов; остальное — мое дело. Смотри же, Азамат!
Урус яман, яман! — заревел
он и опрометью бросился вон,
как дикий барс.
Вдали вилась пыль — Азамат скакал на лихом Карагёзе; на бегу Казбич выхватил из чехла ружье и выстрелил, с минуту
он остался неподвижен, пока не убедился, что дал промах; потом завизжал, ударил ружье о камень, разбил
его вдребезги, повалился на землю и зарыдал,
как ребенок…
Вот кругом
него собрался народ из крепости —
он никого не замечал; постояли, потолковали и пошли назад; я велел возле
его положить деньги за баранов —
он их не тронул, лежал себе ничком,
как мертвый.
Часовой, который видел,
как Азамат отвязал коня и ускакал на
нем, не почел за нужное скрывать.
Признаюсь, и на мою долю порядочно досталось.
Как я только проведал, что черкешенка у Григорья Александровича, то надел эполеты, шпагу и пошел к
нему.
— Она за этой дверью; только я сам нынче напрасно хотел ее видеть: сидит в углу, закутавшись в покрывало, не говорит и не смотрит: пуглива,
как дикая серна. Я нанял нашу духанщицу: она знает по-татарски, будет ходить за нею и приучит ее к мысли, что она моя, потому что она никому не будет принадлежать, кроме меня, — прибавил
он, ударив кулаком по столу. Я и в этом согласился… Что прикажете делать? Есть люди, с которыми непременно должно соглашаться.
— Она посмотрела
ему пристально в лицо,
как будто пораженная этой новой мыслию; в глазах ее выразились недоверчивость и желание убедиться.
—
Как вы думаете, Максим Максимыч, — сказал
он мне, показывая подарки, — устоит ли азиатская красавица против такой батареи?
«Бэла, — сказал
он, — ты знаешь,
как я тебя люблю.
Только едва
он коснулся двери,
как она вскочила, зарыдала и бросилась
ему на шею.
— Да, она нам призналась, что с того дня,
как увидела Печорина,
он часто ей грезился во сне и что ни один мужчина никогда не производил на нее такого впечатления. Да,
они были счастливы!
— То есть, кажется,
он подозревал. Спустя несколько дней узнали мы, что старик убит. Вот
как это случилось…
Вот
он раз и дождался у дороги, версты три за аулом; старик возвращался из напрасных поисков за дочерью; уздени
его отстали, — это было в сумерки, —
он ехал задумчиво шагом,
как вдруг Казбич, будто кошка, нырнул из-за куста, прыг сзади
его на лошадь, ударом кинжала свалил
его наземь, схватил поводья — и был таков; некоторые уздени все это видели с пригорка;
они бросились догонять, только не догнали.
Тот, кому случалось,
как мне, бродить по горам пустынным, и долго-долго всматриваться в
их причудливые образы, и жадно глотать животворящий воздух, разлитой в
их ущельях, тот, конечно, поймет мое желание передать, рассказать, нарисовать эти волшебные картины.
А уж
как плясала! видал я наших губернских барышень, я раз был-с и в Москве в Благородном собрании, лет двадцать тому назад, — только куда
им! совсем не то!..
Месяца четыре все шло
как нельзя лучше. Григорий Александрович, я уж, кажется, говорил, страстно любил охоту: бывало, так
его в лес и подмывает за кабанами или козами, — а тут хоть бы вышел за крепостной вал. Вот, однако же, смотрю,
он стал снова задумываться, ходит по комнате, загнув руки назад; потом раз, не сказав никому, отправился стрелять, — целое утро пропадал; раз и другой, все чаще и чаще… «Нехорошо, — подумал я, — верно, между
ними черная кошка проскочила!»
Одно утро захожу к
ним —
как теперь перед глазами: Бэла сидела на кровати в черном шелковом бешмете, бледненькая, такая печальная, что я испугался.
— Послушай, Бэла, ведь нельзя же
ему век сидеть здесь,
как пришитому к твоей юбке:
он человек молодой, любит погоняться за дичью, — походит, да и придет; а если ты будешь грустить, то скорей
ему наскучишь.
— Ах
он разбойник! смеяться, что ли, приехал над нами? — всматриваюсь, точно Казбич:
его смуглая рожа, оборванный, грязный
как всегда.
— Эй, любезный! — закричал часовой, махая
ему рукой. — Подожди маленько, что ты крутишься,
как волчок?
Казбич остановился в самом деле и стал вслушиваться: верно, думал, что с
ним заводят переговоры, —
как не так!.. Мой гренадер приложился… бац!.. мимо, — только что порох на полке вспыхнул; Казбич толкнул лошадь, и она дала скачок в сторону.
Он привстал на стременах, крикнул что-то по-своему, пригрозил нагайкой — и был таков.
Я отвечал, что много есть людей, говорящих то же самое; что есть, вероятно, и такие, которые говорят правду; что, впрочем, разочарование,
как все моды, начав с высших слоев общества, спустилось к низшим, которые
его донашивают, и что нынче те, которые больше всех и в самом деле скучают, стараются скрыть это несчастие,
как порок. Штабс-капитан не понял этих тонкостей, покачал головою и улыбнулся лукаво...
Я невольно вспомнил об одной московской барыне, которая утверждала, что Байрон был больше ничего
как пьяница. Впрочем, замечание штабс-капитана было извинительнее: чтоб воздержаться от вина,
он, конечно, старался уверять себя, что все в мире несчастия происходят от пьянства.
Половину следующего дня она была тиха, молчалива и послушна,
как ни мучил ее наш лекарь припарками и микстурой. «Помилуйте, — говорил я
ему, — ведь вы сами сказали, что она умрет непременно, так зачем тут все ваши препараты?» — «Все-таки лучше, Максим Максимыч, — отвечал
он, — чтоб совесть была покойна». Хороша совесть!
Он сделался бледен
как полотно, схватил стакан, налил и подал ей. Я закрыл глаза руками и стал читать молитву, не помню
какую… Да, батюшка, видал я много,
как люди умирают в гошпиталях и на поле сражения, только это все не то, совсем не то!.. Еще, признаться, меня вот что печалит: она перед смертью ни разу не вспомнила обо мне; а кажется, я ее любил
как отец… ну, да Бог ее простит!.. И вправду молвить: что ж я такое, чтоб обо мне вспоминать перед смертью?
Тут
он пустился в длинную диссертацию о том,
как неприятно узнавать новости годом позже — вероятно, для того, чтоб заглушить печальные воспоминания.
Что за оказия!.. но дурной каламбур не утешение для русского человека, и я, для развлечения, вздумал записывать рассказ Максима Максимыча о Бэле, не воображая, что
он будет первым звеном длинной цепи повестей; видите,
как иногда маловажный случай имеет жестокие последствия!..
Первый день я провел очень скучно; на другой рано утром въезжает на двор повозка… А! Максим Максимыч!.. Мы встретились
как старые приятели. Я предложил
ему свою комнату.
Он не церемонился, даже ударил меня по плечу и скривил рот на манер улыбки. Такой чудак!..
Он наскоро выхлебнул чашку, отказался от второй и ушел опять за ворота в каком-то беспокойстве: явно было, что старика огорчало небрежение Печорина, и тем более, что
он мне недавно говорил о своей с
ним дружбе и еще час тому назад был уверен, что
он прибежит,
как только услышит
его имя.
Я обещался.
Он побежал,
как будто члены
его получили вновь юношескую силу и гибкость.
Утро было свежее, но прекрасное. Золотые облака громоздились на горах,
как новый ряд воздушных гор; перед воротами расстилалась широкая площадь; за нею базар кипел народом, потому что было воскресенье; босые мальчики-осетины, неся за плечами котомки с сотовым медом, вертелись вокруг меня; я
их прогнал: мне было не до
них, я начинал разделять беспокойство доброго штабс-капитана.
Не прошло десяти минут,
как на конце площади показался тот, которого мы ожидали.
Он шел с полковником Н…. который, доведя
его до гостиницы, простился с
ним и поворотил в крепость. Я тотчас же послал инвалида за Максимом Максимычем.