Неточные совпадения
— Ну и слава богу! — сказала мне
раз Катя, когда я как тень, без дела, без мысли, без желаний, ходила из угла в угол, — Сергей Михайлыч приехал, присылал спросить о нас и хотел быть к обеду. Ты встряхнись, моя Машечка, — прибавила она, — а то
что он о тебе подумает? Он так вас любил всех.
Он взял своею большою рукой меня за руку и пожал так крепко, честно, только
что не больно. Я думала,
что он поцелует мою руку, и нагнулась было к нему, но он еще
раз пожал мне руку и прямо в глаза посмотрел своим твердым и веселым взглядом.
В продолжение всего лета он
раза два-три в неделю приезжал к нам; и я привыкла к нему так,
что, когда он долго не приезжал, мне казалось неловко жить одной, и я сердилась на него и находила,
что он дурно поступает, оставляя меня.
Выучить целую музыкальную пьесу прежде казалось мне невозможным; а теперь, зная,
что он будет слушать и похвалит, может быть, я по сорока
раз сряду проигрывала один пассаж, так
что бедная Катя затыкала уши ватой, а мне все не было скучно.
Смешно сказать, а до семнадцати лет я прожила между этими людьми более чужая для них,
чем для людей, которых никогда не видала; ни
разу не подумала,
что эти люди так же любят, желают и сожалеют, как и я.
Солнце уже зашло за макушки березовой аллеи, пыль укладывалась в поле, даль виднелась явственнее и светлее в боковом освещении, тучи совсем разошлись, па гумне из-за деревьев видны были три новые крыши скирд, и мужики сошли с них; телеги с громкими криками проскакали, видно, в последний
раз; бабы с граблями на плечах и свяслами на кушаках с громкою песнью прошли домой, а Сергей Михайлыч все не приезжал, несмотря на то,
что я давно видела, как он съехал под гору.
Катя сказала,
что ни на
что не похоже, как я остановилась на лучшем месте, и
что я дурно играла; но он сказал,
что, напротив, я никогда так хорошо не играла, как нынче, и стал ходить по комнатам, через залу в темную гостиную и опять в залу, всякий
раз оглядываясь на меня и улыбаясь.
Во всю эту неделю он ни
разу не приезжал к нам, и я не только не удивлялась, не тревожилась и не сердилась на него, но, напротив, была рада,
что он не ездит, и ждала его только к дню моего рождения.
В продолжение этой недели я всякий день вставала рано и, покуда мне закладывали лошадь, одна, гуляя по саду, перебирала в уме грехи прошлого дня и обдумывала то,
что мне нужно было делать нынче, чтобы быть довольною своим днем и не согрешить ни
разу.
Входя в церковь, я всякий
раз вспоминали,
что молятся за всех, «со страхом божиим входящих», и старалась именно с этим чувством всходить на две поросшие травой ступени паперти.
Один
раз вечером я слышала,
что приказчик, докладывая Кате, сказал,
что Семен, мужик, приходил просить тесину на гроб дочери и денег рубль на поминки и
что он дал ему.
Но я думала теперь о нем совсем не так, как в ту ночь, когда в первый
раз узнала,
что люблю его, я думала о нем — как о себе, невольно присоединяя его к каждой мысли о своем будущем.
Между Покровским и Никольским каждый день по нескольку
раз сообщались тайные известия о том,
что где наготавливалось, и хотя наружно между Катей и его матерью казались самые нежные отношения, между ними чувствовалась уже несколько враждебная, но тончайшая дипломатия.
Накануне дня, назначенного для свадьбы, перед вечером погода разгулялась. И после дождей, начавшихся летом, прояснился первый холодный и блестящий осенний вечер. Все было мокро, холодно, светло, и в саду в первый
раз замечался осенний простор, пестрота и оголенность. На небе было ясно, холодно и бледно. Я пошла спать, счастливая от мысли,
что завтра, в день нашей свадьбы, будет хорошая погода.
Не буду провожать и бояться за него в темные ночи?» Но я вспоминала,
что вчера он сказал,
что приезжает в последний
раз, и Катя заставляла меня примеривать подвенечное платье и сказала: «К завтраму»; и я верила на мгновенье и снова сомневалась.
Один
раз он вошел ко мне в комнату в то время, как я молилась богу. Я оглянулась на него и продолжала молиться. Он сел у стола, чтобы не мешать мне, и раскрыл книгу. Но мне показалось,
что он смотрит на меня, и я оглянулась. Он улыбнулся, я рассмеялась и не могла молиться.
«А еще приказали спросить, как поправилось нынешнее печенье, и просили заметить,
что не Тарас нынче пек, а для пробы, в первый
раз, Николаша, и очень, дескать, недурно, крендельки особенно, а сухари пережарил».
— Ах, мой друг, — отвечал он мне, когда я
раз сказала ему,
что меня удивляет его слабость, — разве можно быть чем-нибудь недовольну, когда так счастлив, как я?
Я чувствовала,
что слезы подступают мне к сердцу и
что я раздражена на него. Я испугалась этого раздражения и пошла к нему. Он сидел в кабинете и писал. Услышав мои шаги, он оглянулся на мгновение равнодушно, спокойно и продолжал писать. Этот взгляд мне не понравился; вместо того чтобы подойти к нему, я стала к столу, у которого он писал, и, раскрыв книгу, стала смотреть в нее. Он еще
раз оторвался и поглядел на меня.
Я ответила холодным взглядом, который говорил: «Нечего спрашивать!
что за любезности?» Он покачал головой и робко, нежно улыбнулся, но в первый
раз еще моя улыбка не ответила на его улыбку.
Я так была отуманена этою, внезапно возбужденною, как мне казалось, любовью ко мне во всех посторонних, этим воздухом изящества, удовольствий и новизны, которым я дышала здесь в первый
раз, так вдруг исчезло здесь его, подавлявшее меня, моральное влияние, так приятно мне было в этом мире не только сравняться с ним, но стать выше его, и за то любить его еще больше и самостоятельнее,
чем прежде,
что я не могла понять,
что неприятного он мог видеть для меня в светской жизни.
Но это только один
раз сказал он мне, остальное же время мне казалось,
что ему было так же хорошо, как и мне, а мне было так радостно и весело. Если же ему и скучно иногда, — утешала я себя, — то и я поскучала для него в деревне; если же и изменились несколько наши отношения, то все это снова вернется, как только мы летом останемся одни с Татьяной Семеновной в нашей Никольском доме.
В первый
раз еще я слышала от него такие ожесточенно-насмешливые слова. И насмешка его не пристыдила, а оскорбила меня, и ожесточение не испугало меня, а сообщилось мне. Он ли, всегда боявшийся фразы в наших отношениях, всегда искренний и простой, говорил это? И за
что? За то,
что точно я хотела пожертвовать ему удовольствием, в котором не могла видеть ничего дурного, и за то,
что за минуту перед этим я так понимала и любила его. Роли наши переменились, он — избегал прямых и простых слов, а я искала их.
— Ну так я скажу тебе. Мне мерзко, в первый
раз мерзко, то,
что я чувствую и
что не могу не чувствовать. — Он остановился, видимо, испугавшись грубого звука своего голоса.
Когда я в первый
раз после болезни вышла вечером на музыку, я узнала,
что без меня приехала давно ожидаемая и известная своею красотою леди С. Около меня составился круг, меня встретили радостно, но еще лучше круг составлен был около приезжей львицы.
Мы не восхищаемся им по-старому, мы судим его, мы не удивляемся, зачем и за
что мы так счастливы, и не по-старому всему свету хотим рассказать то,
что мы думаем; мы, как заговорщицы, шепчем друг с другом и сотый
раз спрашиваем друг друга, зачем все так грустно переменилось?
— Ничего невозможного, — отвечал он, угадывая мое чувство. — Ты вот мочишь голову, — прибавил он, как ребенка лаская меня, еще
раз проводя рукой по моим волосам, — ты завидуешь и листьям, и траве за то,
что их мочит дождик, тебе бы хотелось быть и травой, и листьями, и дождиком. А я только радуюсь на них, как на все на свете,
что хорошо, молодо и счастливо.