А теперь! голландская рубашка уж торчит из-под драпового с широкими рукавами сюртука, 10-ти рублевая сигара в руке, на столе 6-рублевый лафит, — всё это закупленное по невероятным ценам через квартермейстера в Симферополе; — и в глазах это выражение холодной гордости аристократа богатства, которое говорит вам: хотя
я тебе и товарищ, потому что я полковой командир новой школы, но не забывай, что у тебя 60 рублей в треть жалованья, а у меня десятки тысяч проходят через руки, и поверь, что я знаю, как ты готов бы полжизни отдать за то только, чтобы быть на моем месте.
Неточные совпадения
—
Ты куда ранен? — спрашиваете вы нерешительно и робко у одного старого, исхудалого солдата, который, сидя на койке, следит за вами добродушным взглядом и как будто приглашает подойти к себе.
Я говорю: «робко спрашиваете», потому что страдания, кроме глубокого сочувствия, внушают почему-то страх оскорбить и высокое уважение к тому, кто перенес их.
Когда кто-нибудь говорит, что он был на 4-м бастионе, он говорит это с особенным удовольствием и гордостью; когда кто говорит: «
я иду на 4-й бастион», непременно заметно в нем маленькое волнение или слишком большое равнодушие; когда хотят подшутить над кем-нибудь, говорят: «
тебя бы поставить на 4-й бастион»; когда встречают носилки и спрашивают: «откуда?» большей частью отвечают: «с 4-го бастиона».
Она часто про
тебя говорит: Вот Михайлов! говорит она, так это душка человек —
я готова расцеловать его, когда увижу — он сражается на бастионах и непременно получит Георгиевский крест, и про него в газетах напишут и т. д. и т. д., так что
я решительно начинаю ревновать к
тебе».
Например, знакомые
тебе барышни с музыкой рассказывали вчера, что уж будто Наполеон пойман нашими казаками и отослан в Петербург, но
ты понимаешь, как много
я этому верю.
— Ну так
ты мне не досказал про Ваську Менделя, — говорил Калугин, сняв шинель, сидя около окна, на мягком покойном кресле, и расстегивая воротник чистой крахмаленной голландской рубашки, — как же он женился?
— Ну что
ты говоришь пустяки, — сердито перебил Калугин, — уж
я видел их здесь больше
тебя и всегда, и везде скажу, что наши пехотные офицеры, хоть правда во в[шах] и по 10 дней белья не переменяют, а это герои, удивительные люди.
— Да
ты мне скажи, — сказал барон Пест, — ведь ежели есть что-нибудь, так
я должен итти с Т. полком на первую вылазку.
—
Тебе я могу рассказать — видишь ли — ведь
ты был на бастионах? (Гальцин сделал знак согласия, хотя он был только раз на одном 4-м бастионе). Так против нашего люнета была траншея, — и Калугин, как человек неспецияльный, хотя и считавший свои военные суждения весьма верными, начал, немного запутанно и перевирая фортификационные выражения, рассказывать положение наших и неприятельских работ и план предполагавшегося дела.
—
Я сам расспрашиваю, — сказал князь Гальцин и снова обратился к солдату с 2-мя ружьями: — может быть, после
тебя отбили?
Ты давно оттуда?
— Да уж верно Калугин знает, — сказал полковнику кн. Гальцин, —
ты знаешь,
мне нынче В… про
тебя говорил, что
ты молодцом.
— Пойдем, пойдем.
Я не хочу борщу… ешь
ты, Федерсон, — сказал он товарищу.
— А главное, знаешь ли что, брат, — сказал меньшой, улыбаясь и краснея, как будто сбирался сказать что-нибудь очень стыдное: — всё это пустяки; главное,
я затем просил, что всё-таки как-то совестно жить в Петербурге, когда тут умирают за отечество. Да и с
тобой мне хотелось быть, — прибавил он еще застенчивее.
— А вот еще что скажи: как
ты думаешь, возьмут Севастополь?
Я думаю, что ни за что не возьмут.
— Ну да, ведь у
тебя немного вещей,
я думаю, уложим.
— Можешь себе представить,
я не могу с
тобой ехать, брат, — сказал он.
— Это скверно, Володя! Ну что бы
ты сделал, ежели бы
меня не встретил? — сказал строго, не глядя на брата, старший.
— Нет, ни разу, — отвечал старший: — у нас 2000 человек из полка выбыло, всё на работах; и
я ранен тоже на работе. Война совсем не так делается, как
ты думаешь, Володя!
—
Ты на
меня не сердишься, Миша? — сказал он после минутного молчания.
— Ничего, только скупая шельма такая, что ужас! Ведь он малым числом имеет 300 рублей в месяц! а живет как свинья, ведь
ты видел. А комисионера этого
я видеть не могу,
я его побью когда-нибудь. Ведь эта каналья из Турции тысяч 12 вывез… — И Козельцов стал распространяться о лихоимстве, немножко (сказать по правде) с той особенной злобой человека, который осуждает не за то, что лихоимство — зло, а за то, что ему досадно, что есть люди, которые пользуются им.
— Ну, вот мы и приехали! — сказал старший брат, когда они, подъехав к Михайловской батарее, вышли из повозки. — Ежели нас пропустят на мосту, мы сейчас же пойдем в Николаевские казармы.
Ты там останься до утра, а
я пойду в полк — узнаю, где твоя батарея стоит, и завтра приеду за
тобой.
— Зачем же? лучше вместе пойдем, — сказал Володя. — И
я пойду с
тобой на бастион. Ведь уж всё равно: привыкать надо. Ежели
ты пойдешь, и
я могу.
— Разумеется, больно, — сердито сказал он. — Оставьте!
мне хорошо, — и пальцы в чулке зашевелились еще быстрее. — Здравствуйте! Как вас зовут, извините, — сказал он, обращаясь к Козельцову. — Ах, да, виноват, тут всё забудешь, — сказал он, когда тот сказал ему свою фамилию. — Ведь мы с
тобой вместе жили, — прибавил он, без всякого выражения удовольствия, вопросительно глядя на Володю.
— Только как
ты найдешь, Володя, — сказал старший, — впрочем, Николаев
тебя проводит на Корабельную, а
я пойду один и завтра у
тебя буду.
—
Я дерзости говорю? Кто постарше вас, 20 лет своему царю служит, — дерзости? Ах
ты мальчишка! — вдруг запищал он, всё более и более воодушевляясь звуками своего голоса: — подлец!
— О, так
тебя надо на вылазку взять! Хочешь,
я скажу генералу? — сказал Володя, хотя он не знал здесь ни одного генерала.
Упрямец! ускакал! // Нет ну́жды,
я тебя нечаянно сыскал, // И просим-ка со мной, сейчас, без отговорок: // У князь-Григория теперь народу тьма, // Увидишь человек нас сорок, // Фу! сколько, братец, там ума! // Всю ночь толкуют, не наскучат, // Во-первых, напоят шампанским на убой, // А во-вторых, таким вещам научат, // Каких, конечно, нам не выдумать с тобой.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А
я, быть может,
я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир
меня; но
ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он
меня любил, // Он
мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди:
я твой супруг!..»
«
Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен
я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю
я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати
я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах //
Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как
ты, божественный Омир, //
Ты, тридцати веков кумир!
Татьяна, милая Татьяна! // С
тобой теперь
я слезы лью; //
Ты в руки модного тирана // Уж отдала судьбу свою. // Погибнешь, милая; но прежде //
Ты в ослепительной надежде // Блаженство темное зовешь, //
Ты негу жизни узнаешь, //
Ты пьешь волшебный яд желаний, //
Тебя преследуют мечты: // Везде воображаешь
ты // Приюты счастливых свиданий; // Везде, везде перед
тобой // Твой искуситель роковой.
Не
ты ль, с отрадой и любовью, // Слова надежды
мне шепнул?