Неточные совпадения
Посмотрите хоть на этого фурштатского солдатика, который ведет поить какую-то гнедую тройку и так спокойно мурлыкает себе что-то под нос,
что, очевидно, он не заблудится
в этой разнородной толпе, которой для него и не существует, но
что он исполняет свое
дело, какое бы оно ни было — поить лошадей или таскать орудия — так же спокойно и самоуверенно, и равнодушно, как бы всё это происходило где-нибудь
в Туле или
в Саранске.
Напрасно вы будете искать хоть на одном лице следов суетливости, растерянности или даже энтузиазма, готовности к смерти, решимости; — ничего этого нет: вы видите будничных людей, спокойно занятых будничным
делом, так
что, может быть, вы упрекнете себя
в излишней восторженности, усомнитесь немного
в справедливости понятия о геройстве защитников Севастополя, которое составилось
в вас по рассказам, описаниям и вида, и звуков с Северной стороны.
Жена была
в таком восторге по этому случаю,
что кутила целую ночь и говорит,
что ты наверное, по ее предчувствию, был
в этом
деле и отличился»…
Штабс-капитан был суеверен и считал большим грехом перед
делом заниматься женщинами, но
в этом случае он притворился большим развратником,
чему видимо не верили кн.
Штабс-капитан забывал,
что это предчувствие,
в более или менее сильной степени, приходило ему каждый раз, как нужно было итти на бастион, и не знал,
что то же,
в более или менее сильной степени, предчувствие испытывает всякий, кто идет
в дело.
— Ну
что ты говоришь пустяки, — сердито перебил Калугин, — уж я видел их здесь больше тебя и всегда, и везде скажу,
что наши пехотные офицеры, хоть правда во
в[шах] и по 10
дней белья не переменяют, а это герои, удивительные люди.
— Где тут отбить, когда его вся сила подошла: перебил всех наших, а сикурсу не подают. — (Солдат ошибался, потому
что траншея была за нами, но это — странность, которую всякий может заметить: — солдат, раненый
в деле, всегда считает его проигранным и ужасно кровопролитным.)
Калугина еще возбуждали тщеславие — желание блеснуть, надежда на награды, на репутацию и прелесть риска; капитан же уж прошел через всё это — сначала тщеславился, храбрился, рисковал, надеялся на награды и репутацию и даже приобрел их, но теперь уже все эти побудительные средства потеряли для него силу, и он смотрел на
дело иначе: исполнял
в точности свою обязанность, но, хорошо понимая, как мало ему оставалось случайностей жизни, после 6-ти месячного пребывания на бастьоне, уже не рисковал этими случайностями без строгой необходимости, так
что молодой лейтенант, с неделю тому назад поступивший на батарею и показывавший теперь ее Калугину, с которым они бесполезно друг перед другом высовывались
в амбразуры и вылезали на банкеты, казался
в десять раз храбрее капитана.
Хвастал невольно, потому
что во время всего
дела находясь
в каком-то тумане и забытьи до такой степени,
что всё, чтò случилось, казалось ему случившимся где-то, когда-то и с кем-то, очень естественно, он старался воспроизвести эти подробности с выгодной для себя стороны. Но вот как это было действительно.
С удивительным наслаждением Калугин почувствовал себя дома, вне опасности, и, надев ночную рубашку, лежа
в постели уж рассказал Гальцину подробности
дела, передавая их весьма естественно, — с той точки зрения, с которой подробности эти доказывали,
что он, Калугин, весьма дельный и храбрый офицер, на
что, мне кажется, излишне бы было намекать, потому
что это все знали и не имели никакого права и повода сомневаться, исключая, может быть, покойника ротмистра Праскухина, который, несмотря на то,
что, бывало, считал за счастие ходить под руку с Калугиным, вчера только по секрету рассказывал одному приятелю,
что Калугин очень хороший человек, но, между нами будь сказано, ужасно не любит ходить на бастионы.
«Куда и зачем я иду, однако?» — подумал штабс-капитан, когда он опомнился немного. — «Мой долг оставаться с ротой, а не уходить вперед, тем более,
что и рота скоро выйдет из-под огня, — шепнул ему какой-то голос, — а с раной остаться
в деле — непременно награда.
Михайлов остановился на минуту
в нерешительности и, кажется, последовал бы совету Игнатьева, ежели бы не вспомнилась ему сцена, которую он на-днях видел на перевязочном пункте: офицер с маленькой царапиной на руке пришел перевязываться, и доктора улыбались, глядя на него и даже один — с бакенбардами — сказал ему,
что он никак не умрет от этой раны, и
что вилкой можно больней уколоться.
Убедившись
в том,
что товарищ его был убит, Михайлов так же пыхтя, присядая и придерживая рукой сбившуюся повязку и голову, которая сильно начинала болеть у него, потащился назад. Батальон уже был под горой на месте и почти вне выстрелов, когда Михайлов догнал его. — Я говорю: почти вне выстрелов, потому
что изредка залетали и сюда шальные бомбы (осколком одной
в эту ночь убит один капитан, который сидел во время
дела в матросской землянке).
—
В городу, брат, стоит,
в городу, — проговорил другой, старый фурштатский солдат, копавший с наслаждением складным ножом
в неспелом, белёсом арбузе. Мы вот только с полдён оттеле идем. Такая страсть, братец ты мой,
что и не ходи лучше, а здесь упади где-нибудь
в сене, денек-другой пролежи — дело-то лучше будет.
Молодые офицеры, которые, как он тотчас же по одному виду решил, только
что ехали из корпуса, понравились ему и, главное, напомнили,
что брат его, тоже из корпуса, на-днях должен был прибыть
в одну из батарей Севастополя.
Молодой офицерик с уважением посмотрел на исхудалое лицо безрукого, неожиданно просветлевшее улыбкой, замолчал и снова занялся чаем. Действительно
в лице безрукого офицера,
в его позе и особенно
в этом пустом рукаве шинели выражалось много этого спокойного равнодушия, которое можно объяснить так,
что при всяком
деле или разговоре он смотрел, как будто говоря: «всё это прекрасно, всё это я знаю и всё могу сделать, ежели бы я захотел только».
Этот офицер так старательно объяснял причины своего замедления и как будто оправдывался
в них,
что это невольно наводило на мысль,
что он трусит. Это еще стало заметнее, когда он расспрашивал о месте нахождения своего полка и опасно ли там. Он даже побледнел, и голос его оборвался, когда безрукий офицер, который был
в том же полку, сказал ему,
что в эти два
дня у них одних офицеров 17 человек выбыло.
Чувство это
в продолжение 3-месячного странствования по станциям, на которых почти везде надо было ждать и встречать едущих из Севастополя офицеров, с ужасными рассказами, постоянно увеличивалось и наконец довело до того бедного офицера,
что из героя, готового на самые отчаянные предприятия, каким он воображал себя
в П.,
в Дуванкòй он был жалким трусом и, съехавшись месяц тому назад с молодежью, едущей из корпуса, он старался ехать как можно тише, считая эти
дни последними
в своей жизни, на каждой станции разбирал кровать, погребец, составлял партию
в преферанс, на жалобную книгу смотрел как на препровождение времени и радовался, когда лошадей ему не давали.
Дело в том,
что только теперь, при мысли,
что, севши
в тележку, он, не вылезая из нее, будет
в Севастополе, и
что никакая случайность уже не может задержать его, ему ясно представилась опасность, которой он искал, и он смутился, испугался одной мысли о близости ее.
Вы знаете ли,
что когда вы командуете батареей, то у вас, ежели хорошо ведете
дела, непременно остается
в мирное время 500 рублей,
в военное — тысяч 7, 8, и от одних лошадей.
Володя тотчас же принялся за
дело, и к удивлению и радости своей, заметил,
что хотя чувство страха опасности и еще более того,
что он будет трусом, беспокоили его еще немного, но далеко не
в той степени,
в какой это было накануне.
Отчасти причиной тому было влияние
дня и деятельности, отчасти и главное то,
что страх, как и каждое сильное чувство, не может
в одной степени продолжаться долго.
Враги видели,
что что-то непонятное творилось
в грозном Севастополе. Взрывы эти и мертвое молчание на бастионах заставляли их содрогаться; но они не смели верить еще под влиянием сильного, спокойного отпора
дня, чтоб исчез их непоколебимый враг, и, молча, не шевелясь, с трепетом, ожидали конца мрачной ночи.
Неточные совпадения
Познал я глас иных желаний, // Познал я новую печаль; // Для первых нет мне упований, // А старой мне печали жаль. // Мечты, мечты! где ваша сладость? // Где, вечная к ней рифма, младость? // Ужель и вправду наконец // Увял, увял ее венец? // Ужель и впрямь и
в самом
деле // Без элегических затей // Весна моих промчалась
дней // (
Что я шутя твердил доселе)? // И ей ужель возврата нет? // Ужель мне скоро тридцать лет?
Стихи на случай сохранились; // Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые
дни? //
Что день грядущий мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, //
В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и
день забот, // Благословен и тьмы приход!
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами //
В то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но
дело в том, //
Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви
в знойный
день // Давать насильственную тень.
Бывало, он еще
в постеле: // К нему записочки несут. //
Что? Приглашенья?
В самом
деле, // Три дома на вечер зовут: // Там будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет мой проказник? // С кого начнет он? Всё равно: // Везде поспеть немудрено. // Покамест
в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин едет на бульвар, // И там гуляет на просторе, // Пока недремлющий брегет // Не прозвонит ему обед.
Всего,
что знал еще Евгений, // Пересказать мне недосуг; // Но
в чем он истинный был гений, //
Что знал он тверже всех наук, //
Что было для него измлада // И труд, и мука, и отрада, //
Что занимало целый
день // Его тоскующую лень, — // Была наука страсти нежной, // Которую воспел Назон, // За
что страдальцем кончил он // Свой век блестящий и мятежный //
В Молдавии,
в глуши степей, // Вдали Италии своей.