Неточные совпадения
Учение это было так ясно и следование
ему было так легко и так очевидно избавляло людей от зла, что нельзя было не принять
его, и ничто не могло удержать
его распространения по всему свету.
Он надеялся, что приговор к позорной казни, поругания, оставление
его всеми учениками и, наконец, самые страдания и казнь сделают то, что Христос в последнюю минуту отречется от своего
учения.
—
Учение это не мешает нам.
Они не верят в
него, — сказал дьявол в пелеринке.
— Да ведь
учение это явно спасает
их от нас, и
он засвидетельствовал
его своею смертью, — сказал Вельзевул.
— Когда случилось то страшное дело, что ад был разрушен и отец и повелитель наш удалился от нас, — сказал
он, — я пошел в те места, где проповедовалось то самое
учение, которое чуть было не погубило нас.
И те и другие стали сердиться друг на друга, и тогда я стал внушать и тем и другим, что
они могут доказать истинность своего
учения чудесами.
Как ни очевидно было, что чудеса не могут доказать истинности
учения,
им так хотелось быть правыми, что
они поверили мне, и я устроил
им чудеса.
Хотя и в этом приеме было то же неудобство, как и в чудесах, а именно то, что люди одновременно могли утверждать каждый про себя, что
они члены единой истинной церкви (что всегда и бывало), но выгода этого приема та, что, как скоро люди сказали про себя, что
они церковь, и на этом утверждении построили свое
учение, то
они уже не могут отречься от того, что
они сказали, как бы нелепо ни было сказанное и что бы ни говорили другие люди.
Так что
они самым своим положением были поставлены в необходимость перетолковать
учение в таком смысле, чтобы
оно оправдывало и
их дурную жизнь, и те жестокости, которые
они употребляли против своих врагов.
— Но ведь
учение было так просто и ясно, — сказал Вельзевул, все еще не желая верить тому, чтобы
его слуги сделали то, чего
он не догадался сделать, — что нельзя было перетолковать
его. «Поступай с другим, как хочешь, чтобы поступали с тобой». Как же перетолковать это?
То же сделали и
они, по моему совету, с
учением того, кто учил, что весь закон в том, чтобы делать другому то, что хочешь, чтобы делали тебе,
они признали священным изложением закона бога 49 книг и в этих книгах признали всякое слово произведением бога — святого духа.
Или еще сказано:
учение мое дух и жизнь, питайтесь
им, как хлебом.
По
учению этому людям внушается, что
они все равны перед законом.
— Что ж, это остроумно, — сказал Вельзевул после недолгого молчания. — Но как же свободные от обмана ученые люди не увидали того, что церковь извратила
учение, и не восстановили
его?
Для того же, чтобы
они никогда уже не догадались, что единое нужное для
них — это установление законов жизни, которое указано в
учении Христа, я внушаю
им, что законов духовной жизни
они знать не могут и что всякое религиозное
учение, в том числе и
учение Христа, есть заблуждение и суеверие, а что узнать о том, как
им надо жить,
они могут из придуманной мною для
них пауки, называемой социологией, состоящей в изучении того, как различно дурно жили прежние люди.
Так что вместо того, чтобы
им самим, по
учению Христа, постараться жить лучше,
они думают, что
им надо только изучить жизнь прежних людей, и что
они из этого изучения выведут общие законы жизни, и что для того, чтобы жить хорошо,
им надо будет только сообразоваться в своей жизни с этими выдуманными
ими законами.
Для того же, чтобы еще больше укрепить
их в обмане, я внушаю
им нечто подобное
учению церкви, а именно то, что существует некоторая преемственность знаний, которая называется наукой, и что утверждения этой науки так же непогрешимы, как и утверждения церкви.
Вот от этого-то я и говорю, что до тех пор, пока я буду внушать
им уважение, подобострастие к той науке, которую я выдумал для
них,
они никогда не поймут того
учения, которое чуть было не погубило нас.
— Неужели вы думаете, что я так стар и глуп, что не понимаю того, что как скоро
учение о жизни ложно, то все, что могло быть вредно нам, все становится нам полезным, — закричал Вельзевул и громко расхохотался. — Довольно. Благодарю всех. — И, всплеснув крыльями,
он вскочил на ноги. Дьяволы окружили Вельзевула. На одном конце сцепившихся дьяволов был дьявол в пелеринке — изобретатель церкви, на другом конце — дьявол в мантии, изобретатель науки. Дьяволы эти подали друг другу лапы, и круг замкнулся.
Между тем она, по страстной, нервной натуре своей, увлеклась его личностью, влюбилась в него самого, в его смелость, в самое это стремление к новому, лучшему — но не влюбилась в
его учение, в его новые правды и новую жизнь, и осталась верна старым, прочным понятиям о жизни, о счастье. Он звал к новому делу, к новому труду, но нового дела и труда, кроме раздачи запрещенных книг, она не видела.
Неточные совпадения
Кутейкин. Из ученых, ваше высокородие! Семинарии здешния епархии. Ходил до риторики, да, Богу изволившу, назад воротился. Подавал в консисторию челобитье, в котором прописал: «Такой-то де семинарист, из церковничьих детей, убоялся бездны премудрости, просит от нея об увольнении». На что и милостивая резолюция вскоре воспоследовала, с отметкою: «Такого-то де семинариста от всякого
учения уволить: писано бо есть, не мечите бисера пред свиниями, да не попрут
его ногами».
Скотинин. Да коль доказывать, что
ученье вздор, так возьмем дядю Вавилу Фалелеича. О грамоте никто от
него и не слыхивал, ни
он ни от кого слышать не хотел; а какова была голоушка!
Для
них подобные исторические эпохи суть годы
учения, в течение которых
они испытывают себя в одном: в какой мере
они могут претерпеть.
Разговор этот происходил утром в праздничный день, а в полдень вывели Ионку на базар и, дабы сделать вид
его более омерзительным, надели на
него сарафан (так как в числе последователей Козырева
учения было много женщин), а на груди привесили дощечку с надписью: бабник и прелюбодей. В довершение всего квартальные приглашали торговых людей плевать на преступника, что и исполнялось. К вечеру Ионки не стало.
Начались подвохи и подсылы с целью выведать тайну, но Байбаков оставался
нем как рыба и на все увещания ограничивался тем, что трясся всем телом. Пробовали споить
его, но
он, не отказываясь от водки, только потел, а секрета не выдавал. Находившиеся у
него в
ученье мальчики могли сообщить одно: что действительно приходил однажды ночью полицейский солдат, взял хозяина, который через час возвратился с узелком, заперся в мастерской и с тех пор затосковал.