Неточные совпадения
В человеке есть свой
суд —
совесть. Дорожить надо только ее оценкой.
Часто приходится видеть, что человек добрый, умный, правдивый, хотя и знает, что война, мясоедение, владение землей,
суд и другие такие же дела — дурны, спокойно продолжает их делать. Отчего это? А оттого, что такой человек дорожит мнением людей больше, чем
судом своей
совести.
Для того, чтобы выказать себя перед людьми, ты или хвалишь, или бранишь себя перед людьми. Если будешь хвалить, — люди не поверят. Если будешь хулить, — они подумают о тебе еще хуже, чем ты сказал. И потому самое лучшее ничего не говорить и заботиться о
суде своей
совести, а не о
суде людском.
И потому людям нужно повиноваться только своей
совести, а не людям, которые назовут себя царями, палатами, конгрессами, сенатами,
судами.
Это вмешательство присяжных, то есть людей беспристрастных, не профессиональных юристов, в участь обвиняемого с самого начала возбуждения уголовного дела — бесспорно, самое правильное и гуманное применение
суда совести.
Ведь если не удариться ни в хозяйство, ни в благочестие, ни в добрые дела, ни в нигилизм, ни в ученость, что же остается? То, что я теперь делаю: танцовать и выделывать коньками свои вензеля? Так ведь это все там, наружи, на людях. А внутри, у себя дома, перед
судом совести? Ничего… Так-таки ничего! Le néant! [Тщета! (фр.).]
Неточные совпадения
Но чем чаще они виделись, тем больше сближались нравственно, тем роль его становилась оживленнее: из наблюдателя он нечувствительно перешел в роль истолкователя явлений, ее руководителя. Он невидимо стал ее разумом и
совестью, и явились новые права, новые тайные узы, опутавшие всю жизнь Ольги, все, кроме одного заветного уголка, который она тщательно прятала от его наблюдения и
суда.
Если здесь нет на тебя
суда, — но пред судиею, не ведающим лицеприятия, давшим некогда и тебе путеводителя благого,
совесть, но коего развратный твой рассудок давно изгнал из своего жилища, из сердца твоего.
Не знали они, что нетрепетен всегда предстою собственному моему
суду, что ланиты мои не рдели багровым румянцем
совести.
Совесть моя была чиста; я
суда не боялся; но мысль отсрочить минуту сладкого свидания, может быть, на несколько еще месяцев — устрашала меня.
К тому же замкнутый образ жизни Лонгрена освободил теперь истерический язык сплетни; про матроса говаривали, что он где-то кого-то убил, оттого, мол, его больше не берут служить на
суда, а сам он мрачен и нелюдим, потому что «терзается угрызениями преступной
совести».