Неточные совпадения
Миру во все
стороны нет конца и не может быть: как бы ни было что-нибудь далеко, за самым далеким есть еще более далекое.
То же и во времени: нет миру ни начала, ни конца. За
тем, что было тысячи лет назад, были еще тысячи и тысячи лет без конца. И потому ясно, что человеку никак нельзя понять, что такое вещественный мир теперь и что такое он был и что будет.
Но как только человек подумает об этом поглубже или узнает о
том, что думали об этом мудрые люди мира, он узнает, что это что-то, от чего люди чувствуют себя отделенными, не есть
тот вещественный мир, который тянется во все
стороны без конца по месту, а также и без конца по времени, а есть что-то другое.
Можно не думать о
том, что такое весь мир без конца во все
стороны и что такое моя душа, которая знает сама себя; но если только подумать об этом,
то нельзя не признать
того, что мы называем богом.
Когда люди, живя дурной жизнью, говорят, что нет бога, они правы: бог есть только для
тех, кто глядит в его
сторону и приближается к нему. Для
того же, кто отвернулся от него и идет прочь от него, нет и не может быть бога.
Человек рожден в грехах. От тела все грехи, но дух живет в человеке и борется с телом. Вся жизнь человека это — борьба духа с телом. И хорошо
тому человеку, который в борьбе этой на
стороне не тела, —
того тела, которое наверное будет побеждено, а на
стороне духа, —
того духа, который наверное победит, хотя бы в последний час жизни.
Люди ищут удовольствия, бросаясь из
стороны в
сторону только потому, что чувствуют пустоту своей жизни, но не чувствуют еще пустоты
той новой потехи, которая их притягивает.
Вспоминая свою прежнюю жизнь, я вижу теперь, что я никогда не позволял разгораться своему враждебному чувству на
тех людей, которых считал выше себя, и никогда не оскорблял их; но зато малейший неприятный для меня поступок человека, которого я считал ниже себя, вызывал мой гнев на него и оскорбление, и чем выше я считал себя перед таким человеком,
тем легче я оскорблял его; иногда даже одна воображаемая мною низость положения человека уже вызывала с моей
стороны оскорбление ему.
На предложение же отложить все эти возмутительные дела в
сторону и поверить на слово
тому, кого они же называют богом, мы слышим полное ужаса восклицание...
Пора человеку узнать себе цену. Что же, в самом деле, он какое-нибудь незаконно рожденное существо? Пора ему перестать робко озираться по
сторонам — угодил ли или не угодил он людям? Нет, пусть голова моя твердо и прямо держится на плечах. Жизнь дана мне не на показ, а для
того, чтобы я жил ею. Я сознаю свою обязанность жить для своей души. И заботиться хочу и буду не о мнении обо мне людей, а о своей жизни, о
том, исполняю я или не исполняю я свое назначение перед
тем, кто послал меня в жизнь.
Когда человек привык жить только для славы людской,
то ему кажется трудным, если он не делает
того, что все делают, прослыть глупым, невежественным или совсем дурным человеком. Но над всем, что трудно, надо работать. А над этим делом надо работать с двух
сторон: одно — учиться презирать суждения людей, и другое — учиться жить для делания таких дел, которые, хотя бы и осуждали за них люди, всегда хорошо делать.
Если мы сидим в движущемся корабле и смотрим на какую-нибудь вещь на этом же корабле,
то мы не замечаем
того, что плывем; если же мы посмотрим в
сторону на
то, что не движется вместе с нами, например на берег,
то тотчас же заметим, что движемся.
То же и в жизни. Когда все люди живут не так, как должно,
то это незаметно нам, но стоит одному опомниться и зажить по-божьи, и тотчас же становится явным
то, как дурно живут остальные. Остальные же всегда гонят за это
того, кто живет не так, как они все.
Может ли быть что-нибудь нелепее
того, что человек имеет право убить меня, потому что он живет на
той стороне реки, и что его государь в ссоре с моим, хотя я и не думал ссориться с ним?
В 1682 г. в Англии доктор Лейтон, почтенный человек, написавший книгу против епископства, был судим и приговорен к следующим совершенным над ним наказаниям: его жестоко высекли, потом отрезали одно ухо и распороли одну
сторону носа, потом горячим железом выжгли на щеке буквы SS: сеятель смут. После семи дней его опять высекли, несмотря на
то, что рубцы на спине еще не зажили, и распороли другую
сторону носа, и отрезали другое ухо, и выжгли клеймо на другой щеке. Всё это было сделано во имя христианства.
Стоит на минуту отрешиться от привычной жизни и взглянуть на нашу жизнь со
стороны, чтобы увидеть, что всё, что мы делаем для мнимого обеспечения нашей жизни, мы делаем совсем не для
того, чтобы обеспечить нашу жизнь, а только для
того, чтобы, занимаясь этим воображаемым обеспечением, забывать о
том, что жизнь наша никогда и ничем не обеспечена.
Когда человека вылечили от смертельной болезни, и он опять живет,
то это похоже на
то, как когда воз, которому надо ехать через трясину, вытащили назад, на эту же, а не на
ту сторону. Через трясину не миновать ехать.
Испуганный и как во сне, Клим побежал, выскочил за ворота, прислушался; было уже темно и очень тихо, но звука шагов не слыхать. Клим побежал в
сторону той улицы, где жил Макаров, и скоро в сумраке, под липами у церковной ограды, увидал Макарова, — он стоял, держась одной рукой за деревянную балясину ограды, а другая рука его была поднята в уровень головы, и, хотя Клим не видел в ней револьвера, но, поняв, что Макаров сейчас выстрелит, крикнул:
Неточные совпадения
Ей-ей! не
то, чтоб содрогнулась // Иль стала вдруг бледна, красна… // У ней и бровь не шевельнулась; // Не сжала даже губ она. // Хоть он глядел нельзя прилежней, // Но и следов Татьяны прежней // Не мог Онегин обрести. // С ней речь хотел он завести // И — и не мог. Она спросила, // Давно ль он здесь, откуда он // И не из их ли уж
сторон? // Потом к супругу обратила // Усталый взгляд; скользнула вон… // И недвижим остался он.
Порой дождливою намедни // Я, завернув на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли мне на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три года, вслед за мною, // Скитаясь в
той же
стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
Ужель
та самая Татьяна, // Которой он наедине, // В начале нашего романа, // В глухой, далекой
стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, //
Та, от которой он хранит // Письмо, где сердце говорит, // Где всё наруже, всё на воле, //
Та девочка… иль это сон?.. //
Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас была // Так равнодушна, так смела?
Как на досадную разлуку, // Татьяна ропщет на ручей; // Не видит никого, кто руку // С
той стороны подал бы ей; // Но вдруг сугроб зашевелился, // И кто ж из-под него явился? // Большой, взъерошенный медведь; // Татьяна ах! а он реветь, // И лапу с острыми когтями // Ей протянул; она скрепясь // Дрожащей ручкой оперлась // И боязливыми шагами // Перебралась через ручей; // Пошла — и что ж? медведь за ней!
Но здесь с победою поздравим // Татьяну милую мою // И в
сторону свой путь направим, // Чтоб не забыть, о ком пою… // Да кстати, здесь о
том два слова: // Пою приятеля младого // И множество его причуд. // Благослови мой долгий труд, // О ты, эпическая муза! // И, верный посох мне вручив, // Не дай блуждать мне вкось и вкрив. // Довольно. С плеч долой обуза! // Я классицизму отдал честь: // Хоть поздно, а вступленье есть.