Неточные совпадения
Мы измерили землю, солнце, звезды, морские глубины, лезем в глубь земли за золотом, отыскали реки и горы
на луне, открываем новые звезды и знаем их величину, засыпаем пропасти, строим хитрые машины; что ни
день, то всё новые и новые выдумки. Чего мы только не умеем! Чего не можем! Но чего-то, и
самого важного, все-таки не хватает нам. Чего именно, мы и
сами не знаем. Мы похожи
на маленького ребенка: он чувствует, что ему нехорошо, а почему нехорошо — он не знает.
В
самом деле, зачем человеку лишать себя чего-либо, беспокоиться, тревожиться не для себя, а для человека, которого он не знает, и такого, каких много
на свете? Объяснить это можно только тем, что тот, кто делает добро не себе, а другим, знает, что тот, кому он делает добро, не отдельное от него существо, а то же
самое существо, каким живет и он, только в другом виде.
Нет такого дурного
дела, за которое был бы наказан только тот, кто его сделал. Мы не можем так уединиться, чтобы то зло, которое есть в нас, не переходило
на других людей. Наши
дела, и добрые и злые, как и наши дети: живут и действуют уже не по нашей воле, а
сами по себе.
Мы всё находим, только
самих себя не умеем найти. Удивительное
дело! Человек живет
на свете много лет и не может заметить за собою, когда он чувствует себя лучше всего. Только бы замечал это человек, и ему ясно станет, в чем его истинное благо; ясно станет то, что хорошо ему бывает только тогда, когда в душе его любовь к людям.
Бог дал нам дух свой для того, чтобы мы могли исполнять
дело божие и чтобы нам
самим было хорошо. А мы этот дух божий тратим
на служение своему телу. И
дело божие не исполняем и себе делаем худо.
«Разделение труда» есть большею частью предлог к тому, чтобы, ничего не делая или делая какие-нибудь пустяки, сваливать
на других всю нужную для тебя работу. Те, кто распоряжается этим разделением, всегда берут себе ту работу, которая кажется им
самой приятной, ту же, которая кажется им тяжелою, предоставляют другим. И удивительное
дело: люди эти всегда ошибаются, так что кажущаяся им приятной работа оказывается под конец
самой тяжелой, а та, которой они избегали,
самой приятной.
«Не будь грабителем бедного, потому что он беден», — говорит Соломон. А между тем «это ограбление бедного, потому что он беден», —
самое обыкновенное
дело: богатый всегда пользуется нуждой бедного для того, чтобы заставить его
на себя работать или купить то, что он продает, по
самой низкой цене.
Одна из
самых древних и
самых глубоких по мысли вер была вера индусов. Причиной того, что она не стала верой всемирной и не дала для жизни людей тех плодов, какие она могла дать, было то, что учителя ее признали людей неравными и
разделили их
на касты. Для людей, признающих себя неравными, не может быть истинной веры.
Люди привыкли в мыслях своих
делить людей
на знатных и незнатных, благородных и подлых, образованных и необразованных, и так привыкли к такому делению людей, что в
самом деле думают, что одни люди могут быть лучше других людей, что одних можно больше уважать, чем других, только потому, что одни люди причислены людьми же к одному разряду, а другие к другому.
Если и может христианин в минуту забвения больше желать успеха своему государству или народу, то не может уже он в спокойную минуту отдаваться этому суеверию, не может уже участвовать ни в каких тех
делах, которые основаны
на различии государств — ни в таможнях и сборах пошлин, ни в приготовлении снарядов или оружия, ни в какой-либо деятельности для вооружения, ни в военной службе, ни, тем более, в
самой войне с другими народами.
Никакие условия не могут сделать того, чтобы убийство перестало быть
самым грубым и явным нарушением закона бога, выраженного и во всех религиозных учениях и в совести людей. А между тем при всяком государственном устройстве убийство — и в виде казни и
на войне — считается законным
делом.
[Во-вторых, мы] видим, что
самые жестокие
дела, как побоища людей, виселицы, гильотины, одиночные тюрьмы, собственность, суды, — всё это происходит не от воображаемого разбойника, а от людей, которые основывают свои правила жизни
на предположении воображаемого разбойника.
Если бы то время и те силы, которые расходуются людьми теперь
на устроительство жизни людей, расходовались бы каждым
на дело борьбы с своими грехами, то то
самое, чего желают достигнуть люди — наилучшее устройство жизни, — было бы очень скоро достигнуто.
Придумывают очень многое, но не решаются сделать одного нужного, а именно: ничего не делать, оставить того, кто согрешил, каяться или не каяться, исправляться или не исправляться;
самим же, тем людям, которые придумывают все эти учения, и тем, которые
на деле прилагают их, — оставить других в покое, а только
самим жить доброй жизнью.
Пора человеку узнать себе цену. Что же, в
самом деле, он какое-нибудь незаконно рожденное существо? Пора ему перестать робко озираться по сторонам — угодил ли или не угодил он людям? Нет, пусть голова моя твердо и прямо держится
на плечах. Жизнь дана мне не
на показ, а для того, чтобы я жил ею. Я сознаю свою обязанность жить для своей души. И заботиться хочу и буду не о мнении обо мне людей, а о своей жизни, о том, исполняю я или не исполняю я свое назначение перед тем, кто послал меня в жизнь.
Обитатели земной планеты находятся еще в таком состоянии нелепости, неразумия, тупости, что каждый
день читаешь в газетах рассуждения правителей народов о том, с кем и как надо соединиться для того, чтобы воевать с другими народами,
сами же народы при этом позволяют своим руководителям располагать ими, как скотом, ведомым
на бойню, как будто жизнь каждого человека не есть его личная собственность.
Мало и этого: человеку этому в одних, в большинстве государств, велят, как только он войдет в возраст, поступать
на несколько лет в военное
самое жестокое рабство и идти воевать; в других же государствах: в Англии и Америке, он должен нанимать людей для этого же
дела.
Люди, думающие, что главное
дело в жизни в знании, подобны тем бабочкам, которые летят
на свечи: они
сами погибают и затемняют свет.
Наукой люди называют либо ту
самую важную
на свете науку, по которой человек узнает, как ему надо жить
на свете, либо все то, что лестно знать человеку и что может, или иногда и не может, пригодиться ему. Первое знание — великое
дело, второе — большей частью пустое занятие.
Перержавел винт в рельсах, и нужно, чтобы в тот
самый день, когда он выскочил, в этом поезде, в этом вагоне ехала добрая женщина-мать, и нужно, чтобы раздавило
на ее глазах ее детей.
Оставьте эту надежду, если когда-либо вы и были так легкомысленны, что имели ее. Вы выпьете чашу до последней капли. Вас возьмут, как воров; против вас будут искать ложных свидетельств, а
на то, которое вы
сами о себе дадите, подымется крик: он богохульствует! И судьи скажут: он достоин смерти. Когда это случится, радуйтесь: это последнее знамение, — знамение того, что вы сделали настоящее, нужное
дело.
Вспомни, как после крепкого сна просыпаешься поутру, как сначала не узнаешь места, где ты, не понимаешь, кто стоит подле тебя, кто будит тебя, и тебе не хочется вставать, кажется, что сил нет. Но вот понемногу опоминаешься, начинаешь понимать, кто ты и где ты, разгуливаешься, начинают в голове ходить мысли, встаешь и берешься за
дела. То же
самое или совсем похожее
на это бывает с человеком, когда он рождается и понемногу вступает в жизнь, входит в силу и разум и начинает работать.
Для меня важно одно: знать, чего бог хочет от меня. А это выражено вполне ясно и во всех религиях и в моей совести, и потому мое
дело в том, чтобы выучиться исполнять всё это и
на это направить все мои силы, твердо зная, что, если я посвящу свои силы
на исполнение воли хозяина, он не оставит меня и со мной будет то
самое, что должно быть и что хорошо для меня.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский
на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много
дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен
сам собой.
Задумчивость, ее подруга // От
самых колыбельных
дней, // Теченье сельского досуга // Мечтами украшала ей. // Ее изнеженные пальцы // Не знали игл; склонясь
на пяльцы, // Узором шелковым она // Не оживляла полотна. // Охоты властвовать примета, // С послушной куклою дитя // Приготовляется шутя // К приличию, закону света, // И важно повторяет ей // Уроки маменьки своей.
Татьяна (русская душою, //
Сама не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую зиму, //
На солнце иней в
день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. // По старине торжествовали // В их доме эти вечера: // Служанки со всего двора // Про барышень своих гадали // И им сулили каждый год // Мужьев военных и поход.
Бывало, он еще в постеле: // К нему записочки несут. // Что? Приглашенья? В
самом деле, // Три дома
на вечер зовут: // Там будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет мой проказник? // С кого начнет он? Всё равно: // Везде поспеть немудрено. // Покамест в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин едет
на бульвар, // И там гуляет
на просторе, // Пока недремлющий брегет // Не прозвонит ему обед.
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей //
На самом утре наших
дней.