Неточные совпадения
Истинный закон жизни
так прост, ясен и понятен, что людям нельзя оправдывать свою дурную жизнь тем, что они не знают закона.
Если люди живут противно закону истинной жизни, им остается одно: отрекаться от разума. Они
это и делают.
Если человеку плохо жить, то
это только оттого, что у
такого человека нет веры.
Это же бывает и с народами.
Если плохо живется народу, то только оттого, что народ потерял веру.
Всё
это неправда. Закон божий открывается не одним каким-нибудь людям, а равно всякому человеку,
если он хочет узнать его. Чудес же никогда не было и не бывает, и все рассказы о чудесах пустые выдумки. Неправда и то, что есть
такие книги, в которых всякое слово истинно и внушено богом. Все книги дело рук человеческих, и во всех может быть и полезное, и вредное, и истинное, и ложное.
Христос великий учитель. Он проповедовал истинную всеобщую религию любви к богу и человеку. Но не надо думать, что у бога не могут быть
такие же и даже еще более великие учителя.
Если мы будем думать
так, мы
этим не уменьшим величия Христа, а только признаем величие бога.
Если же мы будем думать, что после Христа бог уже не будет больше прямо открываться людям, то с новыми великими учителями, когда они придут, случится то же, что было с Христом: побьют живого пророка для того, чтобы боготворить умершего.
Если человек думает, что всё, что он видит вокруг себя, весь бесконечный мир, точно таков, каким он его видит, то он очень ошибается. Всё телесное человек знает только потому, что у него
такое, а не иное зрение, слух, осязание. Будь
эти чувства другие, — и весь мир был бы другой.
Так что мы не знаем и не можем знать, каков тот телесный мир, в котором мы живем. Одно, что мы верно и вполне знаем,
это нашу душу.
Хорошо бывает человеку подумать о том, что он
такое со своим телом. Тело
это кажется большим,
если сравнить его с блохой, и крошечным,
если сравнить его с землей. Хорошо подумать еще о том, что и земля-то вся наша — песчинка в сравнении с солнцем, и солнце — песчинка в сравнении с звездой Сириусом, а Сириус — ничто в сравнении с другими, еще бóльшими звездами, и
так без конца.
Ничто-то ничто, да только ничто
это понимает себя и свое место в мире. А
если оно понимает, то понимание-то
это не ничто, а что-то
такое, что важнее всего
этого бесконечного мира, потому что без
этого понимания во мне и других подобных мне существах не было бы и всего того, что я называю
этим бесконечным миром.
Если человек не знает самого себя, то нельзя советовать ему, чтобы он постарался узнать бога. Можно советовать
это только
такому человеку, который знает себя. Прежде, чем узнать бога, человек должен узнать самого себя.
Если только человек станет точно повиноваться
этому голосу, примет его в себя
так, что не будет в мыслях отделять себя от него, он почувствует, что
этот голос и он одно и то же.
Человек может всякую минуту спросить себя, что я
такое и что я сейчас делаю, думаю, чувствую, и может ответить себе: сейчас я делаю, думаю, чувствую то-то и то-то. Но
если человек спросит себя: что же
такое то, что во мне сознает то, что я делаю, думаю, чувствую? — то он ничего не может ответить другого, как только то, что
это сознание себя. Вот это-то сознание себя и есть то, что мы называем душою.
Нет
такого крепкого и здорового тела, которое никогда не болело бы; нет
таких богатств, которые бы не пропадали; нет
такой власти, которая не кончалась бы. Всё
это непрочно.
Если человек положит жизнь свою в том, чтобы быть здоровым, богатым, важным человеком,
если даже он и получит то, чего добивается, он все-таки будет беспокоиться, бояться и огорчаться, потому что будет видеть, как всё то, во что он положил жизнь, уходит от него, будет видеть, что он сам понемногу стареется и приближается к смерти.
Человек живет духом, а не телом.
Если человек знает
это и жизнь свою полагает не в теле, а в духе, то закуй его в цепи, посади на железные запоры, он все-таки свободен.
Если сказать, что птицы, лошади, собаки, обезьяны совсем чужие нам, то почему же не сказать, что и дикие, черные и желтые люди чужие нам? А
если признать
таких людей чужими, то с
таким же правом могут черные и желтые люди признать чужими белых. Кто же ближний? На
это есть только один ответ: не спрашивай, кто ближний, а делай всему живому то, что хочешь, чтобы тебе делали.
Если живешь духовной жизнью, то при всяком разъединении с людьми чувствуешь духовное страдание. Для чего
это страдание? А для того, что как боль телесная указывает на опасность, угрожающую телесной жизни,
так это духовное страдание указывает на опасность, угрожающую духовной жизни человека.
Я знаю в себе отделенное от всего духовное существо.
Таким же отделенным от всего я знаю
такое же духовное существо и в других людях. Но
если я знаю
это духовное существо в себе и знаю его в других существах, то оно не может не быть и само в себе. Вот это-то существо само в себе мы и называем богом.
Если я живу мирской жизнью, я могу обходиться без бога. Но стоит мне подумать о том, откуда я взялся, когда родился и куда денусь, когда умру, и я не могу не признать, что есть то, от чего я пришел, к чему я иду. Не могу не признать, что я пришел в
этот мир от чего-то мне не понятного и что иду я к
такому же чему-то непонятному мне.
Можно не думать о том, что
такое весь мир без конца во все стороны и что
такое моя душа, которая знает сама себя; но
если только подумать об
этом, то нельзя не признать того, что мы называем богом.
Бог для меня
это — то, к чему я стремлюсь, то, в стремлении к чему и состоит моя жизнь, и который поэтому и есть для меня, но есть непременно
такой, что я его понять, назвать не могу.
Если бы я его понял, я бы дошел до него, и стремиться бы некуда было, и жизни бы не было. Но я его понять и назвать не могу, а вместе с тем знаю его, — знаю направление к нему, и даже изо всех моих знаний
это самое достоверное.
Если бы был
такой огромный храм, в котором свет шел бы сверху только в самой середине, то для того, чтобы сойтись людям в
этом храме, им всем надо было бы только идти на свет в середину. То же и в мире. Иди все люди к богу, и все сойдутся.
Человеку, пока он живет животной жизнью, кажется, что
если он отделен от других людей, то
это так и надо и не может быть иначе. Но как только человек начнет жить духовно,
так ему становится странно, непонятно, даже больно, зачем он отделен от других людей, и он старается соединиться с ними. А соединяет людей только любовь.
Римский мудрец Сенека говорил, что всё, что мы видим, всё живое, всё
это — одно тело: мы все, как руки, ноги, желудок, кости, — члены
этого тела. Мы все одинаково родились, все мы одинаково желаем себе добра, все мы знаем, что нам лучше помогать друг другу, чем губить друг друга, и во всех нас заложена одна и та же любовь друг к другу. Мы, как камни, сложены в
такой свод, что все сейчас же погибнем,
если не будем поддерживать друг друга.
Если ты понял, что главное дело в жизни — любовь, то, сойдясь с человеком, ты будешь думать не о том, чем может быть полезен тебе
этот человек, а о том, как и чем ты можешь быть полезен ему. Делай только
так, и ты во всем будешь успевать больше, чем
если бы ты заботился о себе.
Какой он ни есть, он не может переделать себя. Что же ему больше делать, как только бороться с нами, как с смертельным врагом,
если мы выказываем к нему вражду. Ведь в самом деле: мы хотим быть с ним добры,
если он перестанет быть
таким, какой он есть. А
этого он не может. И потому надо быть добрым со всяким человеком, каков бы он ни был, и не требовать от него того, чего он не может сделать: не требовать от человека того, чтобы он перестал быть собой.
Постарайся полюбить того, кого ты не любил, осуждал, кто оскорбил тебя. И
если это удастся тебе сделать, ты узнаешь новое, радостное чувство. Как свет яркий светит после темноты,
так и, освободившись от нелюбви, свет любви сильнее и радостнее разгорится в тебе.
Это такая же ошибка, как та, какую сделал бы человек,
если бы всё пахал одну и ту же землю и ничего бы не сеял на ней.
Хорошо бы было,
если бы
это заблуждение оставалось только заблуждением ума; но дело в том, что удовлетворение похотей тела загрязняет душу,
так что человек, загрязнивший похотливой жизнью свою душу, уже теряет способность находить свое благо в любви.
Нельзя заставить себя любить. Но то, что ты не любишь, не значит то, что в тебе нет любви, а только то, что в тебе есть что-то
такое, что мешает любви. Как ни переворачивай и сколько ни тряси бутылку,
если в ней засела пробка, ничего не выльется, пока не вынешь пробку. То же и с любовью. Душа твоя полна любовью, но любовь
эта не может проявиться, потому что грехи твои не дают ей хода. Освободи душу от того, что засоряет ее, и ты полюбишь всех и даже того, кого называл врагом и ненавидел.
Посмотрите на то, как хочет жить раб. Прежде всего он хочет, чтобы его отпустили на волю. Он думает, что без
этого он не может быть ни свободным, ни счастливым. Он говорит
так:
если бы меня отпустили на волю, я сейчас бы был вполне счастлив, я не был бы принужден угождать и прислуживаться моему хозяину, я мог бы говорить с кем угодно, как с равным себе, мог бы идти, куда хочу, не спрашиваясь ни у кого.
Если такой человек начнет богатеть, то он заводит себе любовницу и попадает к ней, к
этой любовнице, в еще худшее рабство.
Если он разбогатеет, то у него еще меньше свободы. И вот он начинает страдать и плакать. Когда же ему приходится особенно трудно, он вспоминает о прежнем своем рабстве и говорит...
На
это ученики сказали, что жить
так с женой слишком трудно. А Иисус сказал им, что человек может и не жениться, но что
если человек не женится, то он должен жить чистой жизнью.
«В поте лица снеси хлеб твой».
Это неизменный закон телесный. Как женщине дан закон в муках родить,
так мужчине дан закон труда. Женщина не может освободиться от своего закона.
Если она усыновит не ею рожденного ребенка,
это будет все-таки чужой ребенок, и она лишится радости материнства. То же с трудами мужчин.
Если мужчина ест хлеб, выработанный не им, он лишает себя радости труда.
Человеку, как всякому животному, нужно трудиться, работать руками и ногами. Человек может заставить других людей делать то, что ему нужно, но ему все-таки нужно будет на что-нибудь тратить свои телесные силы.
Если он не будет работать нужное, разумное, он будет работать ненужное и глупое.
Так это и происходит среди богатых классов.
Люди, освободившие себя от ручного труда, бывают умны, но редко бывают разумны.
Если так много пустяков и глупостей пишется, печатается и преподается в наших учебных заведениях,
если все наши писания, музыка, картины
так утонченны и малопонятны для всех, то происходит
это от того, что все те, кто занимается
этими делами, освободили себя от ручного труда и живут расслабленной, праздной жизнью.
Человек, как и всякое животное,
так сотворен, что ему надо работать для того, чтобы не умереть от голода и холода. И работа
эта, как для всякого животного,
так и для человека, не мучение, а радость,
если никто не мешает
этой работе.
Если предположим, что вся обитаемая земля может быть собственностью богатых землевладельцев и что они имеют право на ее поверхность, то все не землевладельцы не имеют на нее права.
Так что не землевладельцы могут существовать на земле только под условием согласия на то землевладельцев. Мало того, они получают право на место, занимаемое их ногами только под условием согласия на то богатых землевладельцев.
Так что
если бы
эти не пожелали бы дать им место отдыха, они должны бы быть свержены с земного шара.
Говорят, что хорошему человеку нельзя не сердиться на дурных. Но
если так, то чем человек лучше против других людей, тем сердитее ему надо быть, а бывает напротив: хороший человек, чем он лучше, тем он мягче и добрее ко всем людям. Бывает
это оттого, что хороший человек помнит, как часто он сам погрешал, и что
если ему сердиться на дурных, то ему прежде всего надо сердиться на самого себя.
— А что
такое вор и мошенник? Ведь
это человек заблудший. А
такого человека жалеть надо, а не сердиться на него.
Если ты можешь, то убеди его в том, что для него самого нехорошо
так жить, как он живет, и он перестанет делать зло. А
если он еще не понимает
этого, то не удивительно, что он дурно живет.
Если у человека глаза заболели и он ослеп, то ведь ты не скажешь, что его надо за
это наказывать.
Так почему же ты хочешь наказать
такого человека, который лишен того, что дороже глаз, лишен самого большого блага — умения жить разумно? Не сердиться нужно на
таких людей, а только жалеть их.
Ты говоришь, что вокруг тебя всё дурные люди.
Если ты
так думаешь, то
это верный признак того, что ты сам очень плох.
Если рассердился на человека за то, что он сделал то, что ты считаешь дурным, постарайся узнать, зачем человек сделал то, что считаешь дурным. А как только поймешь
это, то сердиться на человека уже нельзя будет,
так же нельзя будет, как нельзя сердиться на то, что камень падает книзу, а не кверху.
И, пройдя еще немного, Франциск опять позвал брата Льва и сказал ему: «Запиши еще, что
если бы мы были
такими проповедниками, что обратили бы всех язычников в веру Христа, — запиши, что и в
этом не было бы радости совершенной».
Если вы сильнее, богаче, ученее других, то старайтесь служить людям тем, что у вас есть лишнего против других.
Если вы сильнее, помогайте слабым;
если умнее, помогайте неумным;
если учены — неученым;
если богаты — бедным. Но не
так думают гордые люди. Они думают, что
если у них есть то, чего нет у других, то им надо не делиться
этим с людьми, а только величаться перед ними.
Человек знает, что живет дурно, но, вместо того чтобы переменить свою жизнь к лучшему, он старается уверить себя, что он не
такой человек, как все, а выше других, и что поэтому ему надо жить именно
так, как он живет. От
этого и бывает то, что
если люди живут дурно, они бывают и горды.
Это неправда: рабочие и бедные были бы неправы,
если бы они
этого хотели в
таком мире, в котором исповедовалось бы и исполнялось учение Христа о любви к ближнему и равенстве всех людей; но они хотят
этого в том мире, в котором исповедуется и исполняется учение о том, что закон жизни есть закон борьбы всех против всех,
так что, желая сесть на место богатых, бедные следуют только тому примеру, который подает им деятельность богатых.
Казалось бы, как несомненно ясно, что
так как все люди каждый по-своему определяют зло, то противление предполагаемому различными людьми злу злом может только увеличить, а не уменьшить зло.
Если то, что делает Петр, считается Иваном злом, и он считает себя вправе делать зло Петру, то на
таком же основании и Петр может делать зло Ивану, и зло от
этого может только увеличиться.
Для людей же, не принадлежащих ни к тем, ни к другим, рассуждения
эти не могут не представляться удивительными уже по одному тому, что по точно
таким же рассуждениям, по которым правители уверены, что полезно убить,
если не всех, то многих революционеров, революционеры уверены, что полезно убить
если не всех, то многих правителей.
Люди признают насильническую власть и подчиняются ей, потому что боятся, что
если не будет
такой власти, то злые люди будут насиловать и обижать добрых. Пора людям понять, что
этого нечего бояться; нечего бояться потому, что то, чего они боятся, то и есть, то есть что теперь, при теперешних властях, злые не переставая насилуют и обижают добрых, и обижают и насилуют
так, что трудно думать, чтобы без
этих властей и обиды были бы хуже.
Если бы был поставлен вопрос, как сделать
так, чтобы человек совершенно освободил себя от нравственной ответственности и делал бы самые дурные дела, не чувствуя себя виноватым, то нельзя придумать для
этого более действительного средства, как суеверие о том, что насилие может содействовать благу людей.
Если допустить недопустимое, что человек имеет право наказывать, то кто же из людей возьмет на себя
это право? Только те люди, которые пали
так низко, что не помнят и не знают своих грехов.
Когда ребенок бьет пол, о который он ударился, —
это очень ненужно, но понятно, как понятно то, что человек прыгает, когда он больно зашибся. Понятно также, что
если человека ударили, то он первую минуту замахнется или ударит того, кто его ударил. Но делать зло человеку обдуманно, потому что человек сделал зло когда-то прежде, и уверять себя, что
это так надо, значит совсем отказаться от разума.