Сонечка, опустив руки, стояла перед ним, точно виноватая, и, краснея, говорила: «Нет, я не проиграла, не правда ли, mademoiselle Catherine?» — «
Я люблю правду, — отвечала Катенька, — проиграла пари, ma chère».
В метафизических рассуждениях, которые бывали одним из главных предметов наших разговоров,
я любил ту минуту, когда мысли быстрее и быстрее следуют одна за другой и, становясь все более и более отвлеченными, доходят, наконец, до такой степени туманности, что не видишь возможности выразить их и, полагая сказать то, что думаешь, говоришь совсем другое.
Неточные совпадения
— Нет, ты уж не такая, как прежде, — продолжал
я, — прежде видно было, что ты во всем с нами заодно, что ты нас считаешь как родными и
любишь так же, как и мы тебя, а теперь ты стала такая серьезная, удаляешься от нас…
— Вы не дитя, вы можете понимать.
Я вам скажу свою историю и все, что
я перенес в этой жизни. Когда-нибудь вы вспомните старого друга, который вас очень
любил, дети!..
Он не мог позабыть стыда моей матери и не
любил меня.
Одна моя добрая маменька
любила и ласкала
меня.
„Бедный, бедный Карл! — сказала она, — никто тебя не
любит, но
я ни на кого тебя не променяю.
Шесть лет и семь месяцев
я жил в городе у сапожного мастера, и хозяин
любил меня.
Сержант выпил рюмочку мадеры и сказал: «Господин Мауер,
я очень
люблю и жалею вас, но вы пленный, а
я Soldat!»
Я пожал его за руку и сказал: «Господин сержант!» Ich drückte ihm die Hand und sagte: «Herr Sergeant!»
Я его поцеловал, и он сказал: «Karlchen!
я так
люблю вас, что не могу больше терпеть», — и он весь задрожал».
Она сказала: «Карл Иваныч! отдаю вам своих детей,
любите их, и
я никогда не оставлю вас,
я успокою вашу старость».
В такие минуты, когда мысль не обсуживает вперед каждого определения воли, а единственными пружинами жизни остаются плотские инстинкты,
я понимаю, что ребенок, по неопытности, особенно склонный к такому состоянию, без малейшего колебания и страха, с улыбкой любопытства, раскладывает и раздувает огонь под собственным домом, в котором спят его братья, отец, мать, которых он нежно
любит.
— Оставь
меня! — закричал
я на него сквозь слезы. — Никто вы не
любите меня, не понимаете, как
я несчастлив! Все вы гадки, отвратительны, — прибавил
я с каким-то исступлением, обращаясь ко всему обществу.
Он скажет: „Что ж делать, мой друг, рано или поздно ты узнал бы это, — ты не мой сын, но
я усыновил тебя, и ежели ты будешь достоин моей любви, то
я никогда не оставлю тебя“; и
я скажу ему: „Папа, хотя
я не имею права называть тебя этим именем, но
я теперь произношу его в последний раз,
я всегда
любил тебя и буду
любить, никогда не забуду, что ты мой благодетель, но не могу больше оставаться в твоем доме.
Здесь никто не
любит меня, a St.
— Он мой тиран… мучитель… умру… никто
меня не
любит! — едва мог проговорить
я, и со
мной сделались конвульсии.
— Да и не пойду ни за кого, не
люблю никого, хоть убей
меня до смерти за него, — проговорила Маша, вдруг разливаясь слезами.
Долго
я смотрел на Машу, которая, лежа на сундуке, утирала слезы своей косынкой, и, всячески стараясь изменять свой взгляд на Василья,
я хотел найти ту точку зрения, с которой он мог казаться ей столь привлекательным. Но, несмотря на то, что
я искренно сочувствовал ее печали,
я никак не мог постигнуть, каким образом такое очаровательное создание, каким казалась Маша в моих глазах, могло
любить Василья.
Вдруг войдет Василий и, когда увидит Машу, скажет: „Пропала моя головушка!“ — и Маша тоже заплачет; а
я скажу: „Василий!
я знаю, что ты
любишь ее и она тебя
любит, на вот тебе тысячу рублей, женись на ней, и дай бог тебе счастья“, — а сам уйду в диванную.
— Оттого, что, ты знаешь,
я не
люблю сидеть в ложе.
—
Я вам это докажу. Отчего мы самих себя
любим больше других?.. Оттого, что мы считаем себя лучше других, более достойными любви. Ежели бы мы находили других лучше себя, то мы бы и
любили их больше себя, а этого никогда не бывает. Ежели и бывает, то все-таки
я прав, — прибавил
я с невольной улыбкой самодовольствия.
— Знаете, отчего мы так сошлись с вами, — сказал он, добродушным и умным взглядом отвечая на мое признание, — отчего
я вас
люблю больше, чем людей, с которыми больше знаком и с которыми у
меня больше общего?
Я сейчас решил это. У вас есть удивительное, редкое качество — откровенность.
Kapp сказал, что во всякой привязанности есть две стороны: одна
любит, другая позволяет
любить себя, одна целует, другая подставляет щеку. Это совершенно справедливо; и в нашей дружбе
я целовал, а Дмитрий подставлял щеку; но и он готов был целовать
меня. Мы
любили ровно, потому что взаимно знали и ценили друг друга; но это не мешало ему оказывать влияние на
меня, а
мне подчиняться ему.
Придет ли час моей свободы? // Пора, пора! — взываю к ней; // Брожу над морем, жду погоды, // Маню ветрила кораблей. // Под ризой бурь, с волнами споря, // По вольному распутью моря // Когда ж начну я вольный бег? // Пора покинуть скучный брег // Мне неприязненной стихии, // И средь полуденных зыбей, // Под небом Африки моей, // Вздыхать о сумрачной России, // Где я страдал, где
я любил, // Где сердце я похоронил.
Неточные совпадения
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут.
Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати
я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах //
Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу //
Я безотрадно испытал. // Блажен, кто с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но
я,
любя, был глуп и нем.
Дианы грудь, ланиты Флоры // Прелестны, милые друзья! // Однако ножка Терпсихоры // Прелестней чем-то для
меня. // Она, пророчествуя взгляду // Неоцененную награду, // Влечет условною красой // Желаний своевольный рой. //
Люблю ее, мой друг Эльвина, // Под длинной скатертью столов, // Весной на мураве лугов, // Зимой на чугуне камина, // На зеркальном паркете зал, // У моря на граните скал.
Увы, Татьяна увядает; // Бледнеет, гаснет и молчит! // Ничто ее не занимает, // Ее души не шевелит. // Качая важно головою, // Соседи шепчут меж собою: // Пора, пора бы замуж ей!.. // Но полно. Надо
мне скорей // Развеселить воображенье // Картиной счастливой любви. // Невольно, милые мои, //
Меня стесняет сожаленье; // Простите
мне:
я так
люблю // Татьяну милую мою!
Увы, на разные забавы //
Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, //
Я балы б до сих пор
любил. //
Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; //
Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго
я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, //
Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце
мне.