Под влиянием
этого же временного отсутствия мысли — рассеянности почти — крестьянский парень лет семнадцати, осматривая лезвие только что отточенного топора подле лавки, на которой лицом вниз спит его старик отец, вдруг размахивается топором и с тупым любопытством смотрит, как сочится под лавку кровь из разрубленной шеи; под влиянием этого же отсутствия мысли и инстинктивного любопытства человек находит какое-то наслаждение остановиться на самом краю обрыва и думать: а что, если туда броситься? или приставить ко лбу заряженный пистолет и думать: а что, ежели пожать гашетку? или смотреть на какое-нибудь очень важное лицо, к которому все общество чувствует подобострастное уважение, и думать: а что, ежели подойти к нему, взять его за нос и сказать: «А ну-ка, любезный, пойдем»?
Неточные совпадения
Я не успел помолиться на постоялом дворе; но так как уже не раз замечено мною, что в тот день, в который я по каким-нибудь обстоятельствам забываю исполнить
этот обряд, со мною случается какое-нибудь несчастие, я стараюсь исправить свою ошибку: снимаю фуражку, поворачиваясь в угол брички, читаю молитвы и крещусь под курточкой так, чтобы никто не видал
этого. Но тысячи различных предметов отвлекают мое внимание, и я несколько раз сряду в рассеянности повторяю одни и те
же слова молитвы.
— Неужели точно ты уедешь от нас? — сказал я, — как
же это мы будем жить врозь?
— Что
же делать, мне самой больно; только ежели
это случится, я знаю, что я сделаю…
Когда я глядел на деревни и города, которые мы проезжали, в которых в каждом доме жило, по крайней мере, такое
же семейство, как наше, на женщин, детей, которые с минутным любопытством смотрели на экипаж и навсегда исчезали из глаз, на лавочников, мужиков, которые не только не кланялись нам, как я привык видеть
это в Петровском, но не удостоивали нас даже взглядом, мне в первый раз пришел в голову вопрос: что
же их может занимать, ежели они нисколько не заботятся о нас? и из
этого вопроса возникли другие: как и чем они живут, как воспитывают своих детей, учат ли их, пускают ли играть, как наказывают? и т. д.
Но, может быть, меня обманывала в
этом отношении моя излишняя восприимчивость и склонность к анализу; может быть, Володя совсем и не чувствовал того
же, что я. Он был пылок, откровенен и непостоянен в своих увлечениях. Увлекаясь самыми разнородными предметами, он предавался им всей душой.
Иногда я слышал, как Маша говорила Володе: «Вот наказанье! что
же вы в самом деле пристали ко мне, идите отсюда, шалун этакой… отчего Николай Петрович никогда не ходит сюда и не дурачится…» Она не знала, что Николай Петрович сидит в
эту минуту под лестницею и все на свете готов отдать, чтобы только быть на месте шалуна Володи.
В
это время доктор начал было мигать ей; но она так гневно и решительно посмотрела на него, что он тотчас
же потупился и занялся ключиком своих часов.
Карл Иваныч тотчас
же успокоил меня на
этот счет.
— Нет,
это не он,
это какой-то барин, — сказал он. — Подождем еще до половины третьего, — прибавил он, потягиваясь и в то
же время почесывая маковку, как он
это обыкновенно делал, на минуту отдыхая от занятий. — Ежели не придет и в половине третьего, тогда можно будет сказать St.-Jérôme’у, чтобы убрать тетради.
«Но зачем дальше скрывать
эту тайну, когда я сам уже успел проникнуть ее? — говорю я сам себе, — завтра
же пойду к папа и скажу ему: „Папа! напрасно ты от меня скрываешь тайну моего рождения; я знаю ее“.
«Я, кажется, не забывал молиться утром и вечером, так за что
же я страдаю?» Положительно могу сказать, что первый шаг к религиозным сомнениям, тревожившим меня во время отрочества, был сделан мною теперь, не потому, чтобы несчастие побудило меня к ропоту и неверию, но потому, что мысль о несправедливости провидения, пришедшая мне в голову в
эту пору совершенного душевного расстройства и суточного уединения, как дурное зерно, после дождя упавшее на рыхлую землю, с быстротой стало разрастаться и пускать корни.
Да и в самом деле, какая
же может быть вечность с одной стороны, мы, верно, существовали прежде
этой жизни, хотя и потеряли о том воспоминание.
Я воображал, что, кроме меня, никого и ничего не существует во всем мире, что предметы не предметы, а образы, являющиеся только тогда, когда я на них обращаю внимание, и что, как скоро я перестаю думать о них, образы
эти тотчас
же исчезают.
Когда Любочка сердилась и говорила: «целый век не пускают»,
это слово целый век, которое имела тоже привычку говорить maman, она выговаривала так, что, казалось, слышал ее, как-то протяжно: це-е-лый век; но необыкновеннее всего было
это сходство в игре ее на фортепьяно и во всех приемах при
этом: она так
же оправляла платье, так
же поворачивала листы левой рукой сверху, так
же с досады кулаком била по клавишам, когда долго не удавался трудный пассаж, и говорила: «ах, бог мой!», и та
же неуловимая нежность и отчетливость игры, той прекрасной фильдовской игры, так хорошо названной jeu perlé, [блистательной игрой (фр.).] прелести которой не могли заставить забыть все фокус-покусы новейших пьянистов.
Наблюдения мои в девичьей давно уже прекратились, мне совестно прятаться за двери, да притом и убеждение в любви Маши к Василью, признаюсь, несколько охладило меня. Окончательно
же исцеляет меня от
этой несчастной страсти женитьба Василья, для которой я сам, по просьбе его, испрашиваю у папа позволения.
— Да как
же могут быть все в
этом убеждены?
— Ура! — закричал Разумихин, — теперь стойте, здесь есть одна квартира, в
этом же доме, от тех же хозяев. Она особая, отдельная, с этими нумерами не сообщается, и меблированная, цена умеренная, три горенки. Вот на первый раз и займите. Часы я вам завтра заложу и принесу деньги, а там все уладится. А главное, можете все трое вместе жить, и Родя с вами… Да куда ж ты, Родя?
Неточные совпадения
— Разумеется, я
это очень понимаю. Экой дурак старик! Ведь придет
же в восемьдесят лет этакая дурь в голову! Да что, он с виду как? бодр? держится еще на ногах?
Индейкам и курам не было числа; промеж них расхаживал петух мерными шагами, потряхивая гребнем и поворачивая голову набок, как будто к чему-то прислушиваясь; свинья с семейством очутилась тут
же; тут
же, разгребая кучу сора, съела она мимоходом цыпленка и, не замечая
этого, продолжала уписывать арбузные корки своим порядком.
— Восемьдесят лет, ваше превосходительство. Но
это келейное, я бы… чтобы… — Чичиков посмотрел значительно в лицо генерала и в то
же время искоса на камердинера.
— А! — Он тут
же развернул ее, пробежал глазами и подивился чистоте и красоте почерка. — Славно написано, — сказал он, — не нужно и переписывать. Еще и каемка вокруг! кто
это так искусно сделал каемку?
Итак, ничего нет удивительного, что чиновники невольно задумались на
этом пункте; скоро, однако
же, спохватились, заметив, что воображение их уже чересчур рысисто и что все
это не то.