Он скажет: „Что ж делать, мой друг, рано или поздно ты узнал бы это, — ты не мой сын, но я усыновил тебя, и ежели ты будешь достоин моей любви, то я никогда не оставлю тебя“; и я скажу ему: „Папа, хотя я не имею права называть тебя этим именем, но я теперь произношу его в последний раз, я всегда любил тебя и буду любить, никогда не забуду,
что ты мой благодетель, но не могу больше оставаться в твоем доме.
Неточные совпадения
— Да вот жалко,
что вас не было; гостей было пропасть, человек тысяча, музыка, генералы, и я танцевал… Катенька! — сказал я вдруг, останавливаясь в середине своего описания, —
ты не слушаешь?
— Так
что же
ты сделаешь?
— Да,
тебе ничего, а мне
чего, — продолжал Володя, делая жест подергивания плечом, который он наследовал от папа, — разбил, да еще и смеется, этакой несносный мальчишка!
—
Чем человека посылать, поди-ка лучше
ты, Коко, — сказал он мне. — Ключи лежат на большом столе в раковине, знаешь?.. Так возьми их и самым большим ключом отопри второй ящик направо. Там найдешь коробочку, конфеты в бумаге и принесешь все сюда.
— А сигары принести
тебе? — спросил я, зная,
что он всегда после обеда посылал за ними.
К крайнему оскорблению моего самолюбия, я понимал,
что я лишний, остающийся,
что про меня всякий раз должны были говорить: «Кто еще остается?» — «Да Николенька; ну вот
ты его и возьми».
—
Что с
тобой делается? — сказал, подходя ко мне, Володя, с ужасом и удивлением видевший мой поступок.
Я все сделаю,
что бы
ты ни просил у меня».
Я почтительно кланяюсь и, опираясь на саблю, говорю: «Я счастлив, великий государь,
что мог пролить кровь за свое отечество, и желал бы умереть за него; но ежели
ты так милостив,
что позволяешь мне просить
тебя, прошу об одном — позволь мне уничтожить врага моего, иностранца St — Jérôme’а.
Разве
тебе не хорошо так?» — «Нет мне очень хорошо, но
ты не можешь щекотать меня, и я не могу целовать твоих рук…» — «Не надо этого, здесь и так прекрасно», — говорит она, и я чувствую,
что точно прекрасно, и мы вместе с ней летим все выше и выше.
— Я приказываю
тебе, я прошу
тебя.
Что же
ты?
— Пойдем-ка со мной, любезный! Как
ты смел трогать портфель в моем кабинете, — сказал он, вводя меня за собой в маленькую диванную. — А?
что ж
ты молчишь? а? — прибавил он, взяв меня за ухо.
— А, не знаешь,
что на
тебя нашло, не знаешь, не знаешь, не знаешь, не знаешь, — повторял он, с каждым словом потрясая мое ухо, — будешь вперед совать нос, куда не следует, будешь? будешь?
—
Что с
тобой? — сказал он, слегка отталкивая меня.
— Нет, ни за
что не пойду, — сказал я, цепляясь за его сюртук. — Все ненавидят меня, я это знаю, но, ради бога,
ты выслушай меня, защити меня или выгони из дома. Я не могу с ним жить, он всячески старается унизить меня, велит становиться на колени перед собой, хочет высечь меня. Я не могу этого, я не маленький, я не перенесу этого, я умру, убью себя. Он сказал бабушке,
что я негодный; она теперь больна, она умрет от меня, я… с… ним… ради бога, высеки… за…
что… му…чат.
—
Что это
ты, Вася, мне свои рубашки не принесешь постирать, — сказала Маша после минутного молчания, — а то, вишь, какая черная, — прибавила она, взяв его за ворот рубашки.
— Ну
чего, подлый человек, от нее добиваешься? — сказала она, толкая в дверь Василья, который торопливо встал, увидав ее. — Довел девку до евтого, да еще пристаешь, видно, весело
тебе, оголтелый, на ее слезы смотреть. Вон пошел. Чтобы духу твоего не было. И
чего хорошего в нем нашла? — продолжала она, обращаясь к Маше. — Мало
тебя колотил нынче дядя за него? Нет, все свое: ни за кого не пойду, как за Василья Грускова. Дура!
—
Что, ежели бы
ты была жива! — вскрикивает бабушка, увидав Володю в мундире, и падает в обморок.
— Ах, бог мой!
ты плачешь! — вдруг сказала Любочка, выпуская из рук цепочку его часов и уставляя на его лицо свои большие удивленные глаза. — Прости меня, голубчик папа, я совсем забыла,
что это мамашина пьеса.
—
Что,
ты дома будешь нынче вечером?
— Как
ты смешон! — сказал Нехлюдов, — отчего
ты не скажешь,
что у
тебя нет денег. Возьми мой билет, коли хочешь.
— Оттого,
что,
ты знаешь, я не люблю сидеть в ложе.
—
Что ж делать, si je suis timide! [если я застенчив! (фр.)] Я уверен,
ты в жизни своей никогда не краснел, а я всякую минуту, от малейших пустяков! — сказал он, краснея в это же время.
—
Ты не отделался, — сказал Нехлюдов, — я
тебе докажу,
что стыдливость происходит совсем не от самолюбия.
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины //
Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну,
что ж?» — «Согласен». — «Как
ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу в скобках, //
Что речь веду в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как
ты, божественный Омир, //
Ты, тридцати веков кумир!
Бонапарт
ты проклятый!» Потом прикрикнул на всех: «Эй вы, любезные!» — и стегнул по всем по трем уже не в виде наказания, но чтобы показать,
что был ими доволен.
Всю дорогу он был весел необыкновенно, посвистывал, наигрывал губами, приставивши ко рту кулак, как будто играл на трубе, и наконец затянул какую-то песню, до такой степени необыкновенную,
что сам Селифан слушал, слушал и потом, покачав слегка головой, сказал: «Вишь
ты, как барин поет!» Были уже густые сумерки, когда подъехали они к городу.
— Андрей Иванович, помилуйте! — сказал он, взявши его за обе руки. — Какое ж оскорбление?
что ж тут оскорбительного в слове
ты?