Неточные совпадения
Я не успел помолиться на постоялом дворе; но так как уже не раз замечено мною,
что в тот день, в который я по каким-нибудь обстоятельствам забываю исполнить этот обряд, со мною случается какое-нибудь несчастие, я стараюсь исправить свою ошибку: снимаю фуражку, поворачиваясь в угол брички, читаю молитвы и крещусь под курточкой так, чтобы никто не видал этого. Но тысячи различных предметов отвлекают мое внимание, и я несколько раз сряду в рассеянности повторяю одни и те
же слова молитвы.
— Василий, — говорю я, когда замечаю,
что он начинает удить рыбу на козлах, — пусти меня на козлы, голубчик. — Василий соглашается. Мы переменяемся местами: он тотчас
же начинает храпеть и разваливается так,
что в бричке уже не остается больше ни для кого места; а передо мной открывается с высоты, которую я занимаю, самая приятная картина: наши четыре лошади, Неручинская, Дьячок, Левая коренная и Аптекарь, все изученные мною до малейших подробностей и оттенков свойств каждой.
— Нет, ты уж не такая, как прежде, — продолжал я, — прежде видно было,
что ты во всем с нами заодно,
что ты нас считаешь как родными и любишь так
же, как и мы тебя, а теперь ты стала такая серьезная, удаляешься от нас…
— Да ведь нельзя
же всегда оставаться одинаковыми; надобно когда-нибудь и перемениться, — отвечала Катенька, которая имела привычку объяснять все какою-то фаталическою необходимостью, когда не знала,
что говорить.
Я помню,
что раз, поссорившись с Любочкой, которая назвала ее глупой девочкой, она отвечала: не всем
же умным быть, надо и глупым быть; но меня не удовлетворил ответ,
что надо
же и перемениться когда-нибудь, и я продолжал допрашивать...
Теперь
же тысячи новых, неясных мыслей, касательно одинокого положения их, зароились в моей голове, и мне стало так совестно,
что мы богаты, а они бедны,
что я покраснел и не мог решиться взглянуть на Катеньку.
Между девочками и нами тоже появилась какая-то невидимая преграда; у них и у нас были уже свои секреты; как будто они гордились перед нами своими юбками, которые становились длиннее, а мы своими панталонами со штрипками. Мими
же в первое воскресенье вышла к обеду в таком пышном платье и с такими лентами на голове,
что уж сейчас видно было,
что мы не в деревне и теперь все пойдет иначе.
Но, может быть, меня обманывала в этом отношении моя излишняя восприимчивость и склонность к анализу; может быть, Володя совсем и не чувствовал того
же,
что я. Он был пылок, откровенен и непостоянен в своих увлечениях. Увлекаясь самыми разнородными предметами, он предавался им всей душой.
Иногда, притаившись за дверью, я с тяжелым чувством зависти и ревности слушал возню, которая поднималась в девичьей, и мне приходило в голову: каково бы было мое положение, ежели бы я пришел на верх и, так
же как Володя, захотел бы поцеловать Машу?
что бы я сказал с своим широким носом и торчавшими вихрами, когда бы она спросила у меня,
чего мне нужно?
Гаша подошла к шифоньерке, выдвинула ящик и так сильно хлопнула им,
что стекла задрожали в комнате. Бабушка грозно оглянулась на всех нас и продолжала пристально следить за всеми движениями горничной. Когда она подала ей, как мне показалось, тот
же самый платок, бабушка сказала...
В это время доктор начал было мигать ей; но она так гневно и решительно посмотрела на него,
что он тотчас
же потупился и занялся ключиком своих часов.
Тщетно я старался соединить ее с оставшейся в замке половиной и посредством какого-то волшебства высвободить ее оттуда; надо было, наконец, привыкнуть к ужасной мысли,
что я совершил новое преступление, которое нынче
же по возвращении папа в кабинет должно будет открыться.
Сонечка
же, казалось, так была занята Сережей Ивиным,
что я не существовал для нее вовсе.
Под влиянием этого
же временного отсутствия мысли — рассеянности почти — крестьянский парень лет семнадцати, осматривая лезвие только
что отточенного топора подле лавки, на которой лицом вниз спит его старик отец, вдруг размахивается топором и с тупым любопытством смотрит, как сочится под лавку кровь из разрубленной шеи; под влиянием этого
же отсутствия мысли и инстинктивного любопытства человек находит какое-то наслаждение остановиться на самом краю обрыва и думать: а
что, если туда броситься? или приставить ко лбу заряженный пистолет и думать: а
что, ежели пожать гашетку? или смотреть на какое-нибудь очень важное лицо, к которому все общество чувствует подобострастное уважение, и думать: а
что, ежели подойти к нему, взять его за нос и сказать: «А ну-ка, любезный, пойдем»?
Под влиянием такого
же внутреннего волнения и отсутствия размышления, когда St.-Jérôme сошел вниз и сказал мне,
что я не имею права здесь быть нынче за то,
что так дурно вел себя и учился, чтобы я сейчас
же шел на верх, я показал ему язык и сказал,
что не пойду отсюда.
Слезы душили меня, я сел на диван и, не в силах говорить более, упал головой ему на колена, рыдая так,
что мне казалось, я должен был умереть в ту
же минуту.
Когда я проснулся, было уже очень поздно, одна свечка горела около моей кровати, и в комнате сидели наш домашний доктор, Мими и Любочка. По лицам их заметно было,
что боялись за мое здоровье. Я
же чувствовал себя так хорошо и легко после двенадцатичасового сна,
что сейчас бы вскочил с постели, ежели бы мне не неприятно было расстроить их уверенность в том,
что я очень болен.
Мне кажется,
что ум человеческий в каждом отдельном лице проходит в своем развитии по тому
же пути, по которому он развивается и в целых поколениях,
что мысли, служившие основанием различных философских теорий, составляют нераздельные части ума; но
что каждый человек более или менее ясно сознавал их еще прежде,
чем знал о существовании философских теорий.
Я воображал,
что, кроме меня, никого и ничего не существует во всем мире,
что предметы не предметы, а образы, являющиеся только тогда, когда я на них обращаю внимание, и
что, как скоро я перестаю думать о них, образы эти тотчас
же исчезают.
Володя возвращается. Все с нетерпением спрашивают его: «
Что? хорошо? сколько?», но уже по веселому лицу его видно,
что хорошо. Володя получил пять. На другой день с теми
же желаниями успеха и страхом провожают его, и встречают с тем
же нетерпением и радостию. Так проходит девять дней. На десятый день предстоит последний, самый трудный экзамен — закона божьего, все стоят у окна и еще с большим нетерпением ожидают его. Уже два часа, а Володи нет.
Катенька
же говорит,
что все мужчины ей гадки,
что она никогда не выйдет замуж, и делается совсем другая, как будто она боится чего-то, когда мужчина говорит с ней.
Когда Любочка сердилась и говорила: «целый век не пускают», это слово целый век, которое имела тоже привычку говорить maman, она выговаривала так,
что, казалось, слышал ее, как-то протяжно: це-е-лый век; но необыкновеннее всего было это сходство в игре ее на фортепьяно и во всех приемах при этом: она так
же оправляла платье, так
же поворачивала листы левой рукой сверху, так
же с досады кулаком била по клавишам, когда долго не удавался трудный пассаж, и говорила: «ах, бог мой!», и та
же неуловимая нежность и отчетливость игры, той прекрасной фильдовской игры, так хорошо названной jeu perlé, [блистательной игрой (фр.).] прелести которой не могли заставить забыть все фокус-покусы новейших пьянистов.
—
Что ж делать, si je suis timide! [если я застенчив! (фр.)] Я уверен, ты в жизни своей никогда не краснел, а я всякую минуту, от малейших пустяков! — сказал он, краснея в это
же время.
— Так отчего
же вы ушли от Володи? Ведь мы давно с вами не рассуждали. А уж я так привык,
что мне как будто чего-то недостает.
Неточные совпадения
Мои богини!
что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те
же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
Но, шумом бала утомленный, // И утро в полночь обратя, // Спокойно спит в тени блаженной // Забав и роскоши дитя. // Проснется зá полдень, и снова // До утра жизнь его готова, // Однообразна и пестра, // И завтра то
же,
что вчера. // Но был ли счастлив мой Евгений, // Свободный, в цвете лучших лет, // Среди блистательных побед, // Среди вседневных наслаждений? // Вотще ли был он средь пиров // Неосторожен и здоров?
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати я замечу в скобках, //
Что речь веду в моих строфах // Я столь
же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
— Разумеется, я это очень понимаю. Экой дурак старик! Ведь придет
же в восемьдесят лет этакая дурь в голову! Да
что, он с виду как? бодр? держится еще на ногах?
В продолжение немногих минут они вероятно бы разговорились и хорошо познакомились между собою, потому
что уже начало было сделано, и оба почти в одно и то
же время изъявили удовольствие,
что пыль по дороге была совершенно прибита вчерашним дождем и теперь ехать и прохладно и приятно, как вошел чернявый его товарищ, сбросив с головы на стол картуз свой, молодцевато взъерошив рукой свои черные густые волосы.