Неточные совпадения
Карл Иваныч, которого бабушка называла дядькой и который вдруг, бог знает зачем, вздумал заменить свою почтенную, знакомую
мне лысину рыжим париком с нитяным пробором почти посередине головы,
показался мне так странен и смешон, что
я удивлялся,
как мог
я прежде не замечать этого.
Меня мучило больше всего то, что Володя,
как мне иногда
казалось, понимал
меня, но старался скрывать это.
Как будто, поднимаясь все выше и выше, что-то вдруг стало давить
меня в груди и захватывать дыхание; но это продолжалось только одну секунду: на глазах
показались слезы, и
мне стало легче.
— Прекрасно, мой милый; вы,
кажется, знаете, что
я всегда совершенно здорова, — отвечала бабушка таким тоном,
как будто вопрос папа был самый неуместный и оскорбительный вопрос. — Что ж, хотите вы
мне дать чистый платок? — продолжала она, обращаясь к Гаше.
— Это не резон; он всегда должен быть здесь. Дети не мои, а ваши, и
я не имею права советовать вам, потому что вы умнее
меня, — продолжала бабушка, — но,
кажется, пора бы для них нанять гувернера, а не дядьку, немецкого мужика. Да, глупого мужика, который их ничему научить не может, кроме дурным манерам и тирольским песням. Очень нужно,
я вас спрашиваю, детям уметь петь тирольские песни. Впрочем, теперь некому об этом подумать, и вы можете делать,
как хотите.
Я так увлекся перечитыванием незнакомого
мне урока, что послышавшийся в передней стук снимания калош внезапно поразил
меня. Едва успел
я оглянуться,
как в дверях
показалось рябое, отвратительное для
меня лицо и слишком знакомая неуклюжая фигура учителя в синем застегнутом фраке с учеными пуговицами.
«
Я,
кажется, не забывал молиться утром и вечером, так за что же
я страдаю?» Положительно могу сказать, что первый шаг к религиозным сомнениям, тревожившим
меня во время отрочества, был сделан
мною теперь, не потому, чтобы несчастие побудило
меня к ропоту и неверию, но потому, что мысль о несправедливости провидения, пришедшая
мне в голову в эту пору совершенного душевного расстройства и суточного уединения,
как дурное зерно, после дождя упавшее на рыхлую землю, с быстротой стало разрастаться и пускать корни.
Несмотря на то, что с того времени St.-Jérôme,
как казалось, махнул на
меня рукою, почти не занимался
мною,
я не мог привыкнуть смотреть на него равнодушно.
Долго
я смотрел на Машу, которая, лежа на сундуке, утирала слезы своей косынкой, и, всячески стараясь изменять свой взгляд на Василья,
я хотел найти ту точку зрения, с которой он мог
казаться ей столь привлекательным. Но, несмотря на то, что
я искренно сочувствовал ее печали,
я никак не мог постигнуть,
каким образом такое очаровательное создание,
каким казалась Маша в моих глазах, могло любить Василья.
Володя на днях поступает в университет, учители уже ходят к нему отдельно, и
я с завистью и невольным уважением слушаю,
как он, бойко постукивая мелом о черную доску, толкует о функциях, синусах, координатах и т. п., которые
кажутся мне выражениями недосягаемой премудрости.
—
Какой тут excès d’amour propre! — отвечал Нехлюдов, задетый за живое. — Напротив,
я стыдлив оттого, что у
меня слишком мало amour propre;
мне все
кажется, напротив, что со
мной неприятно, скучно… от этого…
Как-то раз, во время масленицы, Нехлюдов был так занят разными удовольствиями, что хотя несколько раз на день заезжал к нам, но ни разу не поговорил со
мной, и
меня это так оскорбило, что снова он
мне показался гордым и неприятным человеком.
Я ждал только случая, чтобы показать ему, что нисколько не дорожу его обществом и не имею к нему никакой особенной привязанности.
Неточные совпадения
Как грустно
мне твое явленье, // Весна, весна! пора любви! //
Какое томное волненье // В моей душе, в моей крови! // С
каким тяжелым умиленьем //
Я наслаждаюсь дуновеньем // В лицо
мне веющей весны // На лоне сельской тишины! // Или
мне чуждо наслажденье, // И всё, что радует, живит, // Всё, что ликует и блестит, // Наводит скуку и томленье // На душу мертвую давно, // И всё ей
кажется темно?
Какие б чувства ни таились // Тогда во
мне — теперь их нет: // Они прошли иль изменились… // Мир вам, тревоги прошлых лет! // В ту пору
мне казались нужны // Пустыни, волн края жемчужны, // И моря шум, и груды скал, // И гордой девы идеал, // И безыменные страданья… // Другие дни, другие сны; // Смирились вы, моей весны // Высокопарные мечтанья, // И в поэтический бокал // Воды
я много подмешал.
«Онегин,
я тогда моложе, //
Я лучше,
кажется, была, // И
я любила вас; и что же? // Что в сердце вашем
я нашла? //
Какой ответ? одну суровость. // Не правда ль? Вам была не новость // Смиренной девочки любовь? // И нынче — Боже! — стынет кровь, //
Как только вспомню взгляд холодный // И эту проповедь… Но вас //
Я не виню: в тот страшный час // Вы поступили благородно, // Вы были правы предо
мной. //
Я благодарна всей душой…
И вот по родственным обедам // Развозят Таню каждый день // Представить бабушкам и дедам // Ее рассеянную лень. // Родне, прибывшей издалеча, // Повсюду ласковая встреча, // И восклицанья, и хлеб-соль. // «
Как Таня выросла! Давно ль //
Я,
кажется, тебя крестила? // А
я так на руки брала! // А
я так за уши драла! // А
я так пряником кормила!» // И хором бабушки твердят: // «
Как наши годы-то летят!»
Покамест упивайтесь ею, // Сей легкой жизнию, друзья! // Ее ничтожность разумею // И мало к ней привязан
я; // Для призраков закрыл
я вежды; // Но отдаленные надежды // Тревожат сердце иногда: // Без неприметного следа //
Мне было б грустно мир оставить. // Живу, пишу не для похвал; // Но
я бы,
кажется, желал // Печальный жребий свой прославить, // Чтоб обо
мне,
как верный друг, // Напомнил хоть единый звук.