Неточные совпадения
Мне было неловко видеть ее печаль при свидании с нами; я сознавал, что мы сами по себе ничто
в ее глазах, что мы ей дороги только как воспоминание, я чувствовал, что
в каждом
поцелуе, которыми она покрывала мои щеки, выражалась одна мысль: ее нет, она умерла, я не увижу ее больше!
В одну из тех минут, когда, с уроком
в руке, занимаешься прогулкой по комнате, стараясь ступать только по одним щелям половиц, или пением какого-нибудь несообразного мотива, или размазыванием чернил по краю стола, или повторением без всякой мысли какого-нибудь изречения — одним словом,
в одну из тех минут, когда ум отказывается от работы и воображение, взяв верх, ищет впечатлений, я вышел из классной и без всякой
цели спустился к площадке.
Иногда, притаившись за дверью, я с тяжелым чувством зависти и ревности слушал возню, которая поднималась
в девичьей, и мне приходило
в голову: каково бы было мое положение, ежели бы я пришел на верх и, так же как Володя, захотел бы
поцеловать Машу? что бы я сказал с своим широким носом и торчавшими вихрами, когда бы она спросила у меня, чего мне нужно?
Часто она говорила мне: „Карл! подите сюда,
в мою комнату“, и она потихоньку
целовала меня.
Целую ночь я бежал по дороге, но когда рассвело, я боялся, чтобы меня не узнали, и спрятался
в высокую рожь. Там я стал на коленки, сложил руки, поблагодарил отца небесного за свое спасение и с покойным чувством заснул. Ich dankte dem allmächtigen Gott für Seine Barmherzigkeit und mit beruhigtem Gefühl schlief ich ein.
Бог сей видит и сей знает, и на сей его святое воля, тольк вас жалько мне, детьи!» — заключил Карл Иваныч, притягивая меня к себе за руку и
целуя в голову.
В то время как Володя отвечал ему с свободой и уверенностью, свойственною тем, кто хорошо знает предмет, я без всякой
цели вышел на лестницу, и так как вниз нельзя мне было идти, весьма естественно, что я незаметно для самого себя очутился на площадке.
Я решительно замялся, не сказал ни слова больше и чувствовал, что ежели этот злодей-учитель хоть год
целый будет молчать и вопросительно смотреть на меня, я все-таки не
в состоянии буду произнести более ни одного звука. Учитель минуты три смотрел на меня, потом вдруг проявил
в своем лице выражение глубокой печали и чувствительным голосом сказал Володе, который
в это время вошел
в комнату...
На столе, между тысячью разнообразных вещей, стоял около перилец шитый портфель с висячим замочком, и мне захотелось попробовать, придется ли к нему маленький ключик. Испытание увенчалось полным успехом, портфель открылся, и я нашел
в нем
целую кучу бумаг. Чувство любопытства с таким убеждением советовало мне узнать, какие были эти бумаги, что я не успел прислушаться к голосу совести и принялся рассматривать то, что находилось
в портфеле…
Едва успела Катенька произнести эти слова, как Сережа нагнулся и
поцеловал Сонечку. Так прямо и
поцеловал в ее розовые губки. И Сонечка засмеялась, как будто это ничего, как будто это очень весело. Ужасно!!! О, коварная изменница!
-Jérôme’а другой
цели в жизни, как желания наказать меня.
Вспоминая свое отрочество и особенно то состояние духа,
в котором я находился
в этот несчастный для меня день, я весьма ясно понимаю возможность самого ужасного преступления, без
цели, без желания вредить, — но так — из любопытства, из бессознательной потребности деятельности.
Катенька, Любочка и Володя посмотрели на меня
в то время, как Jérôme за руку проводил меня через залу, точно с тем же выражением, с которым мы обыкновенно смотрели на колодников, проводимых по понедельникам мимо наших окон. Когда же я подошел к креслу бабушки, с намерением
поцеловать ее руку, она отвернулась от меня и спрятала руку под мантилью.
Несмотря на то, что я ощущал сильнейшую боль
в ухе, я не плакал, а испытывал приятное моральное чувство. Только что папа выпустил мое ухо, я схватил его руку и со слезами принялся покрывать ее
поцелуями.
Когда Василий содержался
в части, Маша по
целым дням, не осушая глаз, плакала, жаловалась на свою горькую судьбу Гаше (принимавшей живое участие
в делах несчастных любовников) и, презирая брань и побои своего дяди, потихоньку бегала
в полицию навещать и утешать своего друга.
Володя с сияющим лицом вбегает
в переднюю,
целует и обнимает меня, Любочку, Мими и Катеньку, которая при этом краснеет до самых ушей.
Бабушка
в первый раз после кончины maman пьет шампанское, выпивает
целый бокал, поздравляя Володю, и снова плачет от радости, глядя на него.
Когда Любочка сердилась и говорила: «
целый век не пускают», это слово
целый век, которое имела тоже привычку говорить maman, она выговаривала так, что, казалось, слышал ее, как-то протяжно: це-е-лый век; но необыкновеннее всего было это сходство
в игре ее на фортепьяно и во всех приемах при этом: она так же оправляла платье, так же поворачивала листы левой рукой сверху, так же с досады кулаком била по клавишам, когда долго не удавался трудный пассаж, и говорила: «ах, бог мой!», и та же неуловимая нежность и отчетливость игры, той прекрасной фильдовской игры, так хорошо названной jeu perlé, [блистательной игрой (фр.).] прелести которой не могли заставить забыть все фокус-покусы новейших пьянистов.
Пройдя несколько раз по зале, он, остановившись за стулом Любочки,
поцеловал ее
в черную голову и потом, быстро поворотившись, опять продолжал свою прогулку.
Когда, окончив пьесу, Любочка подошла к нему с вопросом: «Хорошо ли?», он молча взял ее за голову и стал
целовать в лоб и глаза с такою нежностию, какой я никогда не видывал от него.
Он еще раз
поцеловал ее и, стараясь пересилить внутреннее волнение, подергивая плечом, вышел
в дверь, ведущую через коридор
в комнату Володи.
Когда молодые, с конфетами на подносе, приходят к папа благодарить его и Маша,
в чепчике с голубыми лентами, тоже за что-то благодарит всех нас,
целуя каждого
в плечико, я чувствую только запах розовой помады от ее волос, но ни малейшего волнения.
Я подошел к столу и тоже взял книгу; но, прежде чем начал читать ее, мне пришло
в голову, что как-то смешно, что мы, не видавшись
целый день, ничего не говорим друг другу.
Kapp сказал, что во всякой привязанности есть две стороны: одна любит, другая позволяет любить себя, одна
целует, другая подставляет щеку. Это совершенно справедливо; и
в нашей дружбе я
целовал, а Дмитрий подставлял щеку; но и он готов был
целовать меня. Мы любили ровно, потому что взаимно знали и ценили друг друга; но это не мешало ему оказывать влияние на меня, а мне подчиняться ему.
Неточные совпадения
Он
в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, //
В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; //
В одном нашел тетрадь расхода, //
В другом наливок
целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, //
В иные книги не глядел.
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но
целью взоров и суждений //
В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот
в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто черни светской не чуждался, // Кто
в двадцать лет был франт иль хват, // А
в тридцать выгодно женат; // Кто
в пятьдесят освободился // От частных и других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно
в очередь добился, // О ком твердили
целый век: // N. N. прекрасный человек.
Всего, что знал еще Евгений, // Пересказать мне недосуг; // Но
в чем он истинный был гений, // Что знал он тверже всех наук, // Что было для него измлада // И труд, и мука, и отрада, // Что занимало
целый день // Его тоскующую лень, — // Была наука страсти нежной, // Которую воспел Назон, // За что страдальцем кончил он // Свой век блестящий и мятежный //
В Молдавии,
в глуши степей, // Вдали Италии своей.
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы
в России
целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.