Неточные совпадения
Не говоря о неточностях, тавтологиях, которыми наполнены все эти
определения, сущность их всех одинакова, именно та, что определяется не то, что все люди одинаково бесспорно разумеют под
словом «жизнь», а какие-то процессы, сопутствующие жизни и другим явлениям.
Под большинство этих
определений подходит деятельность восстанавливающегося кристалла; под некоторые подходит деятельность брожения, гниения, и под все подходит жизнь каждой отдельной клеточки моего тела, для которых нет ничего — ни хорошего, ни дурного. Некоторые процессы, происходящие в кристаллах, в протоплазме, в ядре протоплазмы, в клеточках моего тела и других тел, называют тем
словом, которое во мне неразрывно соединено с сознанием стремления к моему благу.
Она со временем определит это. Если же спросить, чем руководствоваться в
определении законности и незаконности потребностей? то на это смело отвечают: изучением потребностей. Но
слово потребность имеет только два значения: или условие существования, а условий существования каждого предмета бесчисленное количество, и потому все условия не могут быть изучены, или требование блага живым существом, познаваемое и определяемое только сознанием и потому еще менее могущее быть изученным опытной наукой.
Более значительны статьи Фонвизина: «Опыт российского сословника», с ответом на критику его против Любослова, и «О древнем и новом стихотворении» Богдановича. Эти произведения, впрочем, так известны, что о них нет нужды говорить здесь, тем более что статьи Фонвизина заключают только
определения слов, а статьи Богдановича состоят почти из одних выписок стихов Ломоносова.
Неточные совпадения
— Что такое благороднее? Я не понимаю таких выражений в смысле
определения человеческой деятельности. «Благороднее», «великодушнее» — все это вздор, нелепости, старые предрассудочные
слова, которые я отрицаю! Все, что полезно человечеству, то и благородно! Я понимаю только одно
слово: полезное! Хихикайте, как вам угодно, а это так!
Следуя данному
определению неясных
слов, как дух, воля, свобода, субстанция, нарочно вдаваясь в ту ловушку
слов, которую ставили ему философы или он сам себе, он начинал как будто что-то понимать.
Мысль первее нашего разума, «в начале бе
Слово», и хотя наш теперешний разум вовсе не есть нечто высшее и последнее, ибо он может и должен быть превзойден, но превзойти мысль уже невозможно — она есть онтологическое
определение космического бытия, соответствующее второй божественной ипостаси Логоса: «вся тем быша, и без него ничто же бысть, еже бысть» (Ио. 11:3).
Слово сие и есть, согласно контексту,
определение Божие о том, что в браке бывают «двое одной плотью», причем «вместить это
слово» дано не всем.
Теория Шлейермахера, выражаясь современным философским языком, есть воинствующий психологизм, ибо «чувство» утверждается здесь в его субъективно-психологическом значении, как сторона духа, по настойчиво повторяемому
определению Шлейермахера (см. ниже), а вместе с тем здесь все время говорится о постижении Бога чувством, другими
словами, ему приписывается значение гносеологическое, т. е. религиозной интуиции [Только эта двойственность и неясность учения Шлейермахера могла подать повод Франку истолковать «чувство» как религиозную интуицию, а не «сторону» психики (предисл. XXIX–XXX) и тем онтологизировать психологизмы Шлейермахера, а представителя субъективизма и имманентизма изобразить пик глашатая «религиозного реализма» (V).], а именно это-то смещение гносеологического и психологического и определяется теперь как психологизм.